Оттенки чёрного

[...] © Marco Beltrami - The Concert _____________­______­___________

ОН: Единственный звук, к которому я когда-либо прислушивался в своей жизни, был биением моего сердца. Оно заглушало все остальные звуки, и часто, особенно когда проливалась моя королевская кровь, мне казалось, что я оглох, а ток пульсирующей крови в моих висках был единственным звуковым воспоминанием, что сохранился в моей памяти и сопровождал меня при любом действии. Шепот, крик, бряцание, гром, грохот, гудение, дребезжание, журчание, звяканье, лязг, плеск, скрип, стук, треск, шелест, шорох, шуршание, стон, рев, рокот, хруст, скрежет, и десятки прочих звуков, которые в обычной жизни, или во время работы, в процессе внепланового кровопролития мне приходилось выслушивать, хоть я при желании и мог различить каждый, самый мелкий и неуловимый из них, всегда забывались и никогда не будоражили мой рассудок, как сердцебиение. Пульс удалял все лишние звуки, и восставал из крови и плоти, точно главная скрипка на концерте симфонического оркестра. Моя скрипка уже когда-то утихла, и после неё долгое время была полнейшая тишина без аплодисментов, но сейчас она заиграла вновь, словно на бис, и она просто неистовствовала. Я приложил руку к груди, там, где моё сердце усердно старалось протаранить мне рёбра и выпрыгнуть наружу через разорванную плоть, и, схватившись, плотно сжал пальцы. Бум-бум, бум-бум... Я засмеялся, и мой шипящий смех обрывисто вырывался из меня вместе со сбившимся дыханием. Казалось, что пролилась моя королевская кровь, и я вот-вот в очередной раз потеряю контроль: у меня расширились зрачки и руки затряслись как у параноика, обострилось зрение и слух, реальность приняла чёткие и острые очертания, о которые, наверное, можно было пораниться; я нервно передёрнул плечами и, откинув голову назад, выгнул спину настолько, словно у меня не было позвоночника. После чего встал снова прямо и, сделав глубокий вздох, убрал руку с груди. Усмехнулся. Не знаю, не изменяла ли мне моя память и действительно ли я был убит (?!), а если и да, то почему чувствую себя как никогда живым, почему у меня вновь на пустом месте появилось зрение, и куда подевались все прочие мои воспоминания, в том числе и то, как я здесь оказался и что произошло за последнее время, но прежде всего меня охватила неимоверная жажда. Жажда крови. Жажда насилия, криков и вспоротых животов, зверь проснулся во мне раньше, чем человек, и зверь требовал жертвы, хотел убивать. Я вспомнил, как прежде липкая кровь закаляла моё оружие преступной страсти, и облизнулся; от желания пересохли губы. Но прежде всё же требовалось хоть немного прояснить ситуацию. - Мина, - это должен был быть зов, достаточно громким, чтобы его было слышно во всём доме, но почему-то получилось скорее как обращение, и, перестав стоять на месте, я пошёл осмотреться. Минерва должна была находиться где-то поблизости. Та початая бутылка водки, стоящая на столе, за которым я впервые очнулся, была тому доказательством. Пьянчужка несчастная, я уже предвкушал то, как разобью эту самую бутылку об её дол*анную репу. (Да, лексикон определённо испортился. С кем поведёшься...) - Мина? - я вошёл в третью левую комнату от той, в которой впервые оказался, и откуда шёл звук включенного телевизора. Комната как комната, ничего примечательного: кровать, несколько кресел, ночники и лампы, комод, пара шкафов и стеллажей, рабочий стол, стул, телевизор (единственный источник света в данную минуту, отбрасывающий при помощи своего работающего экрана крылатый парад теней на стены) и перед ними небольшой диванчик, на котором я нашёл незнакомую девицу, по внешнему виду одногодку Франа, перед которой на журнальном столике лежала ровная стопка каких-то листовок, пустой стакан то ли из-под молока, то ли из-под питьевого йогурта, то ли из под кефира, и которая спала с подтянутыми под себя коленями, по-детски сложив руки под головой. Отлично, если бы так всегда было, и ходить никуда даже ненужно. Я на рефлексе ощупал карманы штанов и пазуху рубашки и, обнаружив находящихся на своём месте парочку моих любимых силетов и сюрекенов, вынул один нож и, плотно сжав его у себя в руке, обошёл диван, встав перед журнальным столиком и заградив собой какую-то часть огромного экрана телевизора. Наклонил голову чуть в сторону и внимательно посмотрел на девчонку. На меня нахлынуло какое-то дивное чувство дежавю, словно я где-то её уже видел. Так, стоять. Бел, я знаю, тебе это не нравится, но притормози со своими потребностями и попробуй мыслить логически: эта девочка ведь не просто так здесь спит, может, она знакомая Минервы и знает, где та сейчас находится? Словно услышав мои мысли, девчонка немного зашевелилась во сне и слегка сонно приоткрыла глаза. Я подумал, что сейчас закричит, но она лишь перевернулась ко мне спиной и продолжила спать. Очень удобно для меня, и, передёрнув головой, я, словно рентген, мысленно прорисовал её рёбра, разветвления жил и бьющееся сердечко под пижамой и кожей. Ммм, не могу устоять. Я уже подошёл к ней и наклонился, чтобы нанести один точный, контрольный удар в спину, как из той комнаты, откуда я ушёл, зазвонил телефон. Звонок был настолько громким, что, казалось, телефонный аппарат находится прямо у меня в кармане. Я на мгновение напрягся, ожидая реакции спящей девчонки, но та так и продолжила спать, не реагируя ни на какой звук. Ши-ши, а она забавная. Решив вначале ответить на звонок, я вышел из комнаты так же тихо, как и вошёл в неё (не знаю, у меня уже просто натренировано передвигаться как ветер), и вернулся " на старт ", где на том же самом рабочем столе надрывался мобильник Минервы. Даже не взглянув на определитель, я тут же, не раздумывая, принял звонок. - Минерва-сан, я вас не разбудил? - я взглянул на настольные часы, показывающие начало десятого, и только после этого обнаружил, что голос мне подозрительно знаком. - Ши-ши-ши, а, это ты, лягушонок, - в трубке воцарилась минутная тишина. Я уже подумал, что связь оборвалась, или это какие-то помехи, но этот кретин, наконец, изволил ответить. Голос его неожиданно погрубел, такого тона в исполнении Франческо мне ещё не доводилось слышать. - Вы где? - Ши-ши, самому интересно, - ответил я, озираясь по сторонам и автоматически благодаря фотогеничной памяти запоминая детали интерьера. - Вы дома? - Да, я в каком-то...здании, - снова ответил я, только потом встрепенувшись и заявив, - Ты, блин, протокол составляешь, лягушка? - Оставайтесь в доме, я сейчас приеду, - с неожиданной готовностью заявил этот зеленоволосый сопляк, - Только, пожалуйста, находитесь там, где сейчас находитесь, никуда не уходите и ничего не делайте. - Ты что раскомандировался?! - я уже собирался ему пообещать, что сам сейчас же его найду, и эта встреча не будет для него особо приятной, но он уже отключился. - Проклятая жаба! - о каждом человеке всегда найдётся, что сказать, особенно в его отсутствие; я со злостью швырнул мобильник Минервы в сторону, как мяч на бейсболе, но тот, к счастью, ударился о мягкую спинку маленького дивана, стоящего у стены, и приземлился среди подушек. Впрочем, я почему-то был уверен, что даже если он разбился бы о стену, то и подобный шум не разбудил бы девицу, спящую в нескольких комнатах от меня; она, по всей видимости, чувствовала себя, как дома, не боясь уснуть и не проснуться. Скрипя зубами от злости к Франческо, к его беспардонной и такой же глупой попытке контролировать мои действия и указывать мне, что делать, хотя я никогда не от кого не принимал указы, даже от самого Занзаса, я схватил письмо Минервы и, смяв его, как носовой платок, запихнул в карман штанов. После чего взял в руку початую бутылку водки и, спустившись вниз, вышел из дома. Вернее, вылетел оттуда, как пробка из под шампанского, швырнул на проезжую часть пузырь с ядрёным напитком и, удовлетворившись пронзительным " хрясть ", с которым тот разбился о дорогу, повернул в сторону и возобновил шаг. Наверное, после встречи с Вильсон у меня вошло в привычку убегать от отрицательных эмоций и нежеланных мыслей, будто бы они действительно вели за мной погоню, а не сидели прямо во мне самом, делая меня носителем и эпицентром собственных неизлечимых немощей. Почему-то мне вспомнилось, как я впервые застал её пьяную в баре. Тогда, вроде бы, завершив задание от Занзаса и по привычке перевыполнив его, убив намного больше людей, чем требовалось, я вернулся домой и обнаружил дверь закрытой, хотя и привык к тому, что со своей работой Минерва обычно заканчивала раньше. Но в квартире о её приходе не говорило ничего, кроме стоящих за дверью нескольких пустых бутылок из-под вина, которые она, очевидно уходя в спешке, забыла забрать с собой. Я не прогадал, зайдя тогда в первый попавшийся бар, самый ближайший к коттеджу, в котором мы жили, и единственный в районе. Вильсон сидела за стойкой и одну за другой выпивала рюмки с водкой, которых вокруг того места, где она была, скопилось уже столько, что их можно было бы разделить поровну и сыграть в шашки. Меня тогда передёрнуло от брезгливости. Сам этот бар, душный и пропитанной сигаретным дымом, переполненный пьяными свиньями с разгорячённой алкоголем фантазией, с которой они посматривали на неё, и сама Мина, так удачно вписавшаяся в общую картину... Давно я не переживал такой прилив отвращения, как в ту минуту, когда очутился там. В какой-то момент мне просто захотелось убить всех, кто там находился, задавить, как тараканов, но, решив с этим повременить и пока только греясь о мысль об этой возможности, я прошёл внутрь бара и остановился около Мины. - Барман, эй! - она щёлкнула пальцами и свистнула мальчишку по ту сторону барной стойки, искренне меня не замечая, хотя я стал в расстоянии одного метра по правую сторону от неё, - Ещё один паровозик. Я всех угощаю! - другие пьянчуги, расположившиеся вокруг барной стойки и за грязными столиками, поближе к ней, с весёлым шумом подняли вверх свои пустые стаканы. - Ну всё.., - сказав это словно для самого себя, я подошёл к ней и, рывком схватив за руку, обернул к себе, - Ну здравствуй, алкашка. - О, Бельчик, - будто не замечая моего настроения, полная сорокоградусного веселья внутри себя, Мина расплылась в пьяной улыбке. - Конец празднику. Мы идём домой, - бескомпромиссно сообщил я. - Но я никуда не хочу, - начала та вырываться. - Эй, пацан, отпусти её. Она всех угощает! - вмешался в нашу назревающую сколку габаритный мужчина лет сорока, в чьих глазах было по бутылке, которые зависели напрямую от денег моей спутницы. - Угощает, значит, - я отпустил вырывающуюся Минерву и, с ядовитой ухмылкой опиревшись о барную стойку, сообщил, - Тогда, наверное, моя очередь. Что же всё она да она. - Правильно, - удовлетворился мужик, и возможность напиться вдвойне удвоилась бутылками в его глазах. - Всем по е*алу, ребятки. Я угощаю, - прошипел я. Этот день преимущественно запомнился мне тем, что тогда я окончательно осознал серьёзность пристрастия Мины к алкоголю и понял, что с этим надо что-то делать. И тогда в наших отношениях начался очередной кризис, первые перспективы выйти из которого появились только спустя месяц. В тот день, когда я зашёл в нашу спальню, где со временем стал появляться всё реже, она лежала на постели, укутанная в помятое грязное бельё, откуда были видны лишь её не расчёсанные, свалявшиеся, но всё такие же блестящие и полные жизни эбеновые волосы. Около кровати стояло несколько пустых бутылок из-под водки, а рабочий стол и прикроватный столик были заполнены немытыми тарелками с недоеденной, уже затвердевшей и испортившейся пищей, от которой дико воняло. Окна же были плотно зашторены бардовыми гардинами из ткани, не пропускающей ни единый лучик солнца. Я подошёл к ним и, постояв около тёмно-алой ширмы несколько секунд, с небывалой яростью сорвал шторы прямо на пол, дав комнате с затхлым воздухом затонуть в потоке дневного света. За моей спиной не сразу, но постепенно послышалось какое-то движение и сдавленный, детский всхлип Минервы, разбуженной слепящим итальянским солнцем. Вначале она постаралась сильнее закутаться в одеяло, пряча лицо от света и от самой реальности в дурно пахнущем постельным белье, словно избегая его и хватаясь за ускользающее от неё забвение под названием " сон ", но потом, поняв тщетность собственных попыток, постепенно обернулась ко мне лицом и с третьей попытки села в постели, щурясь и пытаясь избавиться от сухости во рту, осматривая комнату в поисках капли не допитого алкоголя. - Бел... - Хватит спать. Удивляюсь, как у тебя ещё есть силы на то, чтобы подняться. - Принеси мне выпить, - не обращая внимание на мои слова, она вновь упала на постель. - Нет. - Я сказала, принеси! - прокричала она в ответ. - А я говорю тебе, - нет, - я терпеливо выдержал тон её голоса, - Хватит. Пора с этим что-то делать. - Я и так делаю. - Ши-ши, что? Что ты делаешь? Пытаешься сдохнуть? - Нет, я сплю. Посплю ещё немного, и всё придёт в норму, - я не сдержался от смеха над этой репликой. - Ши-ши-ши, ты думаешь, что таким образом решишь все проблемы? Ты как маленькая, Мина, так и не подумаешь, что ты старше меня на шесть лет. Как при помощи сна ты собираешься выкарабкаться из этой свалки? Думаешь, что она сама собой очистится, надеешься переждать в укрытие? Ты смешна. Это всё равно, как если бы школьник, у которого проблемы с успеваемостью, заявил бы, что он будет больше спать и от этого лучше учиться вместо того, чтобы встать, открыть учебник и научить материал. - Я давно вышла из школьного возраста, Бельфегор, и мои проблемы сложнее, чем обычная неуспеваемость. Они внутри, - попыталась она спорить со мной. - Все проблемы человека берутся изнутри, главным образом из его персонального нежелания их решать. Не важно, что это, обычная ли депрессия, неуспеваемость в школе, или же алкоголизм. Не бывает того, что всё в этом мире против тебя, что ты заточён в камеру из проблем, обступивших тебя непроницаемой стеной. Бывает, что тюрьма образовывается внутри, и из такого заключения есть только два пути, - сбежать от самой жизни, или постараться и получить амнистию, освободиться из этого болота. Первое - это трусость, второе - честность. - Самоубийство не трусость, Бельфегор. Чтобы добиться своего, самоубийце приходиться переступать через главный инстинкт в природе всего живого - через инстинкт самосохранения, что удаётся не каждому. А что касается честности... хах, вот уж не думала, что такое слово вообще присутствует в твоём лексиконе. Откуда тебе знать его значение, а, Бельфегор? Так что принеси мне выпить, или я вообще больше никогда тебя не пожелаю видеть. - Ши-ши, серьёзно? И что ты сделаешь? Ослепнешь, или, может, меня убьёшь? - однако для алкоголички ей удавалось сохранять поразительную трезвость рассудка, хоть её мысли и являлись абсолютным бредом и бессмыслицей, лишённой всякой логики. Прежним оставалось лишь её упрямство, лишь непреодолимое желание добавки. И это было самой большой проблемой, ведь алкоголь для Вильсон был в ровной мере такой же омерзительно-въедливой зависимостью, какой она сама являлась и для меня. Никому от этого не становилось лучше, но никто от этого так же не мог отказаться. Dead-end. Конечно, о проблемах Минервы с алкоголем я знал уже давно, ещё тогда, когда только-только впустил её в свою жизнь. Не трудно обнаружить в человеке склонности к алкоголизму, когда тот начинает день с чашки кофе, куда виски добавляет больше, чем самого кофе. Но поначалу никакого беспокойства и отвращения к этой особенности стиля жизни Вильсон у меня не возникало. Я ведь вырос в Варии, под жёстким надсмотром варийского лидера Занзаса, который виски употреблял вместо воды, при этом имея за плечами достаточно большой опыт, чтобы пить, не пьянея, и контролировать этот процесс. Поэтому и слабости Мины к ядрёным напиткам я какое-то время не придавал никакого значения. Но после того как вернулся к ней спустя месяцы, проведённые в Праге, оборвав с ней всякую связь, понял, что ошибался. Вильсон отличалась от моего босса, и то ли наше временное расставание так обострило её пристрастие к выпивке, то ли её алкоголизм перешёл на новую ступень " развития ", но, когда я вернулся, это проблема обрисовалась гораздо чётче. Минерва начала напиваться до беспамятства, и пьяная могла натворить, что угодно (к примеру, однажды, когда у неё началась ломка и похмелье, а я отобрал прямо у неё из рук последнюю бутылку водки, грозилась мне пистолетом, успев выстрелить несколько раз, пока я её не скрутил и не отобрал пушку). А потом с самой чистой совестью начинала говорить, что это была не она, а алкоголь, таким образом оправдываясь передо мной. Она просила прощения и тут же принималась за старое. Её " прости, я не хотела, я больше так не буду и постараюсь исправиться " не несло никакого смысла и было пусто как те же самые приглушённые бутылки из-под водки. Поэтому в конечном итоге я начинал злиться и затыкать ей рот, когда она в который раз начинала извиняться, из-за чего так же злилась и не принятые извинения накрывались медным тазом скандала. Уж она-то должна была знать, что если бы всё решалось одним словом " прости ", то в нашем мире не нужны были бы ни законы, ни полиция. Но понимания этого я от неё так и не дождался. Случалось, что, напившись, она не могла сама доползти до ванной, что проливала алкоголь на себя и, плача и смеясь, высасывала его из своей одежды, не желая проронить ни капли ценной для неё влаги; или что я держал её волосы, пока её тошнило в туалете, специально подмешивая ей в еду и выпивку рвотные таблетки, чтобы она хоть чуть-чуть опохмелилась и протрезвела. То, как она защищала последний глоток рома на дне бутылки, вцепляясь в неё руками мёртвой хваткой, почти вызывало во мне ревность, хоть сама Мина и говорила, что напиваясь и отключая свой мозг, смотря в потолок по ночам, когда меня не было рядом с ней, думала не о пьянстве, а обо мне. О том, что мне приходится терпеть всё это и что её мучает совесть. Не знаю, что там было с её совестью и была ли она у неё вообще, но моё " терпение ", которым я не пользовался ни разу с тех пор, как зарезал брата, довольно скоро стало рваться по швам, срываясь в бездну насилия, к которому я прибегал, всегда считая, что жестокостью проще и вернее добиться нужного результата. Мину это удивляло и она с непонимающей безнадёгой, мотая головой, приговаривала: " То ты меня обнимаешь, то ты меня бьёшь... " Я никогда ничего не отвечал на эти слова, хотя сам думал в тот момент: " Это, с*ка, называется " любовь ". Ты ведь хотела, чтобы я тебя любил, так что терпи. " Минерва тяжело вздохнула. Я свой вздох подавил. Иногда мне так хотелось послать всё в задницу, пока я не вспоминал, что всё уже давно в ней. - Как ты смеешь меня судить? Откуда ты знаешь, почему я начала пить? Ну конечно, я забыла, ведь больше всего нас любят судить люди, которые нас совершенно не знают... - Это я-то тебя не знаю? - я искренне улыбнулся, - Мина, я знаю, что те три шрама на твоей левой руке, о которых ты всегда рассказываешь, что в детстве на тебя напала собака, на самом деле напоминания о неудавшейся попытке суицида после изнасилования. Знаю, что, не смотря на твои неполные тридцать лет, на твоё день рождение и на новый год ты продолжаешь загадывать желания. Знаю, что при оргазме у тебя немеют пальчики ног и что после секса у тебя просыпается зверский аппетит. Знаю, что атрофированный ноготь на большом пальце левой руки - результат того, что в трёхлетнем возрасте он у тебя гноился, и его пришлось снять, после чего он неправильно вырос; и что если приглядеться, то у тебя на правой ступне есть крохотный шрамик, полученный опять же в детстве, когда на тебя должна была упасть люстра, но, поскольку твоя мать вовремя прикрыла твою крохотную детскую голову ладонью, то упала ей на руки, и отлетевший осколок врезался тебе в ногу. Я знаю о тебе всё. Более того, я знаю о тебе такие вещи, которые ты сама о себе даже не подозреваешь. - И после всего этого ты всё ещё хочешь быть со мной?.. - Ши-ши, ну.., - я подошёл к ней и присел на край кровати, - Не скажу, что ты лучшая в мире и что мне бесконечно повезло с тобой, но ты моя. Другой такой никогда не было и никогда не будет. Это главное. И хоть довольно часто мне начинает казаться, что ты всего лишь галлюцинация и дурной сон, ты - реальнее всего того, что у меня есть. - Бел, ты... я не виновата, это всё алкоголь, - она в который раз расплакалась и, обняв меня, начала плакаться в плечо. Да уж. В наше время люди могут придумать целую речь, что бы оправдать себя. Зато не могут сказать простую фразу: " Прости, я был не прав. " Я отстранил её от себя и, сказав: - Я тоже, - отвесил ей мощную пощёчину, от которой её щека тут же распухла и покраснела, а слёзы высохли, - А теперь иди в ванну. А то смотрю я на тебя в таком виде, и у меня создаётся ощущение, что я бабайку тр*хал. С того дня она, наконец, начала делать хоть какие-то попытки выкарабкаться из этой топи, в которой погрязла вся её жизнь. Начала ходить на встречи анонимных алкоголиков, принимать таблетки и посещать врачей, что я ей обеспечивал. Начала слушать меня. Начала стараться. И только теперь я понял, что всё это, все эти месяцы, в конечном счете, вылетели в трубу. Нет, мне не было обидно. Я попросту был в ярости. И моя жажда крови, которая образовалась сразу же от того момента, когда я только очнулся в комнате Вильсон перед написанным ею письмом, приумножилась в несколько раз. Из обычной бессмысленной прогулки по городу моя дорога превратилась в поиски крови. ОНА: Горизонт только-только начал наливаться слабым кровавым тоном зари, когда я стояла на кухни, сжимая в ладонях приятно-тёплую кружку с кофе, от которого шёл пар, и слегка тряслась, покрываясь гусиной кожей. Я не добавила в напиток бодрости, как было выработано долголетней привычкой, ни капли алкоголя, хотела сохранить голову трезвой, и это пугало меня больше всего. Перед моими глазами всё ещё стоял меркнувший и растворяющийся в воздухе силуэт Бельфегора, а его крик, пронзающий мозг точно отравленная игла, до сих пор звучал у меня в ушах. Вчерашняя ночь вплоть до сегодняшнего утра была начисто соскребена из моей памяти, словно перочинным ножиком. Я не помнила ничего от того момента, когда села за написание очередного письма в адрес своего покойного жениха до тог, когда проснулась от холода, всем телом ощущая прохладное покрытие отшлифованного камня, на которой очнулась абсолютно голая, вся в крови и первым делом, что услышала, был его пронзающий до костей как самых жуткий мороз вопль. Потрошитель стоял надо мной и кричал, задрав голову вверх, постепенно теряя свою материальность, растворяясь в воздухе. Охваченная неимоверным ужасом от этой картины, я, всё это время лежав свернувшись в клубочек на его могиле, вскочила, инстинктивно пытаясь ухватить его за руку, но единственное, что мне удалось поймать - это пустоту, а моё письмо, то, которое я писала прошедшим вечером, появившись из ниоткуда, подлетев ко мне со стороны по ветру, упало на мои оголённые ноги. Огромное багровое пятно венчало весь лист, и все слова нежности и любви, которые я хотела посвятить моему принцу, были словно перечёркнуты тёмно-красной кляксой из крови. - Ты уже на ногах? - жмурясь и потягиваясь, вместо приветствия скорее утвердила, чем спросила Рита, проходя в старенькой пижаме на кухню. - Да не спиться просто, - я постаралась выдавить из себя улыбку, но поскольку вместо этого на моём лице запечатлелась лишь одна нервная гримаса, поспешила обернуться к сестре спиной и приняла вид расторопной матери семейства, - Что будешь пить? - Сок, пожалуйста, - за моей спиной раздался скрип - это Маргарита отодвинула стул и села за обеденный стол, - Я могу сама приготовить себе завтрак. - Мне не сложно, - вновь заулыбавшись из ряда вон параноической улыбкой, взглянула я на неё, но лишь на секунду, чтобы она не успела разобрать крайнюю взвинченность моего состояния по выражению моего лица, - У тебя ведь сегодня вступительный экзамен. Волнуешься? - Вообще-то нет, - Рита была спокойной и сонной, и я поняла, что пока не вызвала у неё никаких подозрений. - Будешь яичницу с беконом, или мюсли? - Мюсли, пожалуйста. Я мясо не ем. - Ты вегетарианка? Вот почему ты вчера на ужине съела только шпинатные спагетти? - я постаралась развить тему, чтобы отвлечься от своих раздумий. Как раз во время разговора с Ритой запиликал мой телефон. Пришло сообщение от босса. - Да, можно и так сказать. Я просто стараюсь есть больше чистой пищи. Чистая еда - чистое тело - чистая мысль. - Понятно... Увы, но я не могу представить свою жизнь без трупов, - ответила я, читая смс-ку о новом задании. На короткое время разговор с Ритой прервался, пока я приготавливала завтрак и потом переносила его на стол. - Мне сегодня сон с твоим участием приснился, - размачивая мюсли ложкой в соевом молоке, обмолвилась она. - Сон? - я усмехнулась, отпив глоток кофе и мысленно прокручивая в голове предстоящие мне " труды ", вспоминая, все ли вещи уже приготовлены в моём рюкзаке. - Ты стояла надо мной и что-то держала в руке. Что-то блестящее и металлическое. Нож вроде бы, - силилась вспомнить Рита. Я окаменела. К счастью, сонная Маргарита не заметила моей реакции, увлечённо и без особо аппетита ковыряясь в тарелке с мюслями, продолжая говорить, пока я, охваченная безумным ужасом, заставившим моё сердце колотиться так, что перехватывало дыхание, чтобы хоть как-то успокоиться, начала считать. Считать - раз, считать - два, считать - три... Безо всякой связи на ум пришло поднять чашку с обжигающим кофе над собой и вылить напиток себе на голову. - Пойду, сделаю себе ещё кофе, - в конечном итоге, когда появилась уверенность в том, что мои голосовые связи после маленько шокировавшего меня известия пришли в норму, и что я не сорву голос, когда начну говорить, протараторила я, резко вскочив из-за стола и тем самым зацепившись за него, из-за чего тарелка с мюсли и стакан с соком со стороны Маргариты едва не перевернулась на неё. - Ты уверена, что оно тебе нужно? По-моему, тебя и так уже пробрало, - высказала своё мнение в более мягких и вежливых словах моя сестрица, но я не обратила на них внимания, а лишь подошла к кухонной стенке и поставила чайник на плиту. Спустя минут десять, которые я пребывала где-то в нереальности, проклиная себя на разные лады, за моей спиной вновь раздался голос Риты, подходящей к моющей машинке с грязной посудой: - Ты, конечно, извини, но если будешь так долго кипятить воду в чайнике, то останешься без воды, и без чайника, и без плиты, и без кухни, и без квартиры. - Да, ты права, что-то я не туда, - выдавив из себя улыбку, я оставила злобно пыхтящий обжигающим паром чайник в сторонку. - Чуть не забыла, сегодня ночью, когда тебя не было дома, приходил один парень, - воодушевлённо заявила Рита. - Какой ещё парень? - нахмурилась я, но прежде чем она мне ответила, дом заполнился протяжной мелодией дверного звонка. Опустив на какое-то время эту тему, я направилась к холлу. Рита пошла за мной. За дверью оказался Франческо. Обстоятельно осмотрев меня с ног до головы, с какой-то острожной неуверенностью он спросил: - Минерва-сан? - Интересное дело, а кого ты ещё собирался увидеть? - удивилась я. - Привет, - поздоровалась Рита с ним за моей спиной на английском, после чего, услышав ответное приветствие, обратилась ко мне уже на русском, - О нём я как раз и говорила. - Ты приходил ночью ко мне домой? - отвесила я новый вопрос в сторону хранителя тумана, - Что-то серьёзное? - Вы не помните? - всё ещё топчась на пороге, как вампир, который без разрешения хозяина не может пройти в дом, задал мне встречный вопрос зеленоватый мальчишка, - Мы говорили с вами вчера по телефону, и поскольку вы вели себя, скажем, немного странновато, я попросил вас остаться дома и сказал, что приеду. Но когда приехал, дома вас уже не было, а дверь мне открыла ваша сестра, - что-то стрельнуло внутри меня, только что сотрудник мафии обнаружил мою родственную связь с Маргаритой, и это мне не понравилось, - Она предложила мне подождать вас здесь и, поскольку свой телефон вы с собой не взяли, то я согласился. Мы мило побеседовали, но ушёл я ни с чем, ведь вы так и не вернулись. - И вот ты в начале седьмого, спустя несколько часов со своего последнего визита, вновь заявился справиться о моём самочувствие. Вообще-то, Фран, ты бы мог мне позвонить снова. - Да, но предполагая, что вы можете ещё не быть дома, или не возьмёте телефон, я для большей гарантии позвонил Рите. Тут-то меня уже переколбасило, и я, обернувшись к Марго, вновь заговорила с ней по-русски: - Ты дала ему номер своего телефона? - Да, а что в этом плохого? - не понимая моего недовольства данной ситуацией, поинтересовалась девушка, - Это ведь твой хороший знакомый, насколько мне известно. - Вот именно, Рита, это мой знакомый, - сделала я акцент, после чего обратилась к Франческо по-итальянски, - И ты, значит, позвонил ей ещё раньше, чем петухи просыпаются ради того, чтобы спросить, вернулась ли я домой? - Да, - его простой бесхитростный ответ обозлил меня ещё больше, чем если бы он соврал. - Рита, он тебя разбудил? - Да всё в порядке. Не понимаю, из-за чего ты так нервничаешь. " Да уж, лучше тебе продолжать не понимать. Здоровее будешь. " - Франческо, может, зайдёшь на чашку чая? У нас как раз чайник закипел, - обратилась она с неожиданной дружелюбной вежливостью к Иллюзионисту. - Если только Минерва-сан не будет против, - взглянул тот на меня, на что я капитулировала и пропустила его в дом, хоть мне и не очень этого хотелось. Детишки пошли вперёд, а я ещё немного постояла на месте, наблюдая за ними сзади, прежде чем двинуться с места. Что-то меня насторожило в поведении Маргариты. Сестру я знала не так уж долго, но тот факт, что за всю историю нашего непродолжительного знакомства она впервые не была чёрствой и отмороженной, как раз и приковал к себе моё внимание. Я слушала их безобидный диалог, смотрела украдкой в лица обоих, и тут наткнулась на, наверное, первую улыбку Риты, которую мне довелось увидеть. Её нежность заставила бросить мороз по коже. Всё тут же встало на свои места. Е*ать. Только этого мне не хватало... Так, или иначе, но мой первый за долгое время семейный завтрак в компании моей младшей сестры из-за неожиданного визита Франческо превратился в завтрак в кругу, как это говориться, близких людей. Честно признаться, в чём разница я не поняла, но утро было определённо испорченно во всех аспектах от а до я. Хотя я и чувствовала нечто наподобие благодарности к иллюзионисту, чья не усталая болтовня с Маргаритой за обеденным столом на некоторое время вывела меня из игры, и заинтригованная беседой с варийским хранителем тумана, Рита почти перестала обращать на меня всякое внимание, дав возможность слегка восстановить нервы. Когда же она, наконец, собралась и, воспользовавшись картой, что я нарисовала ей неумелой рукой с объяснением, как она сможет добраться до колледжа, ушла на вступительные экзамены, помахав нам на прощание рукой, мы с Франческо ответили ей тем же дружелюбным жестом, но только её силуэт скрылся за входной дверью моего дома, как улыбка сползла с моего лица, а лицо Франа тут же обрело своё будничное хладное равнодушие и мировую тоску. Я обернулась к иллюзионисту: - Как я поняла, ты пришёл сюда не ради милой беседы с моей сестрёнкой. Выкладывай, в чём дело, - сложив руки на груди, утратила я тут же всё своё тщательно разыгранное перед Ритой хорошее настроение и приветливость, - Но для начала мне надо тебе сказать кое-что ещё. И я постараюсь быть как можно вежливее, - с не меньшей заинтригованностью, чем обычно, оставляя выражение своего лица совсем безучастным и унылым, Фран, тем не менее, казалось, действительно был весь во внимании, - Не знаю, к чему всё это общение и обходительность в сторону Риты с твоей стороны, но, чтоб ты знал, какие бы на то у тебя не были причины, мне это не нравится, и я очень любезно тебя прошу, держись, б*ядь, подальше от моей сестры. Хранитель тумана такого поворота событий, очевидно, не ожидал. Да и я, стоит сказать, не собиралась говорить ему этого вплоть до того, как зашла в комнату Маргариты, пока она одевалась, и в ответ на безобидный вопрос, чем же её так заинтересовал Франческо, получила то, что меньше всего хотела услышать, а именно: " Знаю, может, для тебя это и прозвучит наивно, но он не такой, как все. Во всяком случае, до сих пор мне не доводилось встречать никого подобного. " Для меня это был морально-психический нокаут. " Не такой, как все, " - мысленно повторила я про себя и, наконец, поняла, предчувствие чего так терзало меня в ту самую минуту, когда я согласилась взять Риту с собой. Я знала, что это плохое предчувствие как-то связано с мафией. Знала, что Маргарита не сможет долгое время находится в стороне от моего мира, с которым ей придётся жить бок о бок, как бы я не старалась её от него охранить. Но я и не представляла, что всё зайдёт настолько далеко и что главным образом в этом самом " далеко " будет замешан варийский хранитель тумана. Как? Почему Фран? Моя фантазия позволила бы мне представить, что моя младшая сестрёнка могла бы увлечься Скуало, даже Занзасом (по себе знаю, что девочек её возраста, особенно " такого поля ягод " может заинтересовать зрелый, состоявшийся мужчина с характерными повадками социопата), но чтобы Франческо... Медуза и булыжник, валяющийся на дороге. Иначе я не могла характеризовать всю глубину ожидаемого взаимопонимания между этими двумя индивидами. Франа я знала такого: молчаливого, отстранённого, холодного, невосприимчивого, ни в чём не заинтересованного; Марго же в свою очередь не могла угомониться ни на секунду, она увлекалась всем подряд и для своего возраста обладала неимоверно широкими понятиями ответственности и серьёзности. Но, не буду лукавить, меня интересовало далеко не то, что её могло привлечь в Франческо, меня просто категорически не устраивало то, что она увлеклась мафиози. Нет, не устраивало... Пусть даже если эта привязанность к иллюзионисту у неё не является обычной рядовой девичьей влюблённостью, которая пройдёт спустя пару недель, а её чувства перерастут в нечто серьёзное, и, возможно, из всего этот выйдет роман (хотя что-то мне подсказывает, что Фран не способен на подобного рода отношения), который продлиться довольно долго, я просто не хотела, чтобы однажды с ней случилось то, что произошло со мной. Не хотела, чтобы с ней повторилась моя история. Уж лучше пусть она продолжает жить без познания столь сильных чувств, как те, что я испытывала и до сих пор испытываю к Бельфегору, даже если Франческо действительно тот, кто ей нужен. Уж лучше так, что она будет гулять с глупыми, неинтересными ей мальчишками, которые ей будут надоедать, лучше если даже она пойдёт по моим стопам, и будет просто прыгать в койку к каждому второму встречному. Уж лучше так, чем та боль, которую она испытает, если действительно полюбит Франа, а его однажды убьют. Просто возьмут и хладнокровно прикончат в какой-нибудь ясный солнечный день, в её день рождения, или прямо перед их свадьбой, и сообщат ей об этом по телефону, чем раз и навсегда разобьют ей сердце, которое уже ничто не сможет склеить и восполнить потерянные осколками части. А его действительно когда-нибудь убьют. Очень немногие мафиози доживают до старости и умирают естественной смертью в кругу семьи, как это положено у нормальных людей, от сердечного инфаркта, неизлечимой болезни, или просто от старости. И все, кто когда-нибудь решил пройти свой жизненный путь такой опасной и неспокойной дорожкой, как мафия, это прекрасно осознают. Нет, я определённо не хотела, чтобы моя младшая единственная сестрёнка, последний близкий мне человек так страдал. - О чём вы, Минерва-сан? - Знаешь, почему я ездила в Россию? - задала я ему встречный вопрос, - Я ездила к постели моей умирающей матери, которая скончалась вскоре после моего приезда. А мой отец настолько убит горем, что пьёт теперь горькую двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Нельзя такое говорить о дорогих тебе людях, но я почему-то не сомневаюсь, что вскоре он ляжет в могилу возле моей матери. Рита - единственный близкий человек, который у меня остался, а за мной, как бы я не хотела это предотвратить, всё ещё продолжает тянуться след из трупов, как за ё*аным ангелом смерти, и мне бы очень не хотелось, чтобы моя сестрёнка присоединилась к стройному ряду этого следа. И, как ты понимаешь, я сделаю всё, что угодно, лишь бы обеспечить её безопасность. Ты - единственный мафиози, к которому я отношусь с неким подобием симпатии, но даже тебя я не хочу видеть возле неё не под каким предлогом. Так понятнее? - Я не собирался навредить ей, Минерва-сан. - Знаю, Фран, знаю. Такие вещи, как правило, случаются импровизированно. - Вы считаете, что я опасен для вашей сестры? Хотите обеспечить ей безопасность? - иллюзионист ткнул меня носом в принесённую с собой газету, которую до этого самого момента ни разу не открыл и не заговорил о ней в присутствии Маргариты, - Находясь рядом с вами, она в ещё большей опасности, чем находясь рядом со мной. Я приняла из его рук свежий выпуск ежедневной итальянской газетой и прямо на первой странице увидела напечатанный крупными буквами заголовок " Мясорубка на Виа дель Лунгара ". - Что вы помните о сегодняшней ночи? - не дав мне углубиться в чтение, задал вопрос Франческо, на что я молча покачала головой, - Я звонил вам вечером, чтобы осведомиться о вашем самочувствии, но звонок принял мой покойный семпай. Кажется, у вас серьёзные психические проблемы, Минерва-сан. Раздвоение личности - это не игрушки. - И что ты предлагаешь? Опять лечь в психиатрическую лечебницу? - Для начала можно обойтись визитами к психологу. Я могу прислать вам на дом одного квалифицированного профессионала, работающего со многими представителями итальянской мафии. - Уф, Фран, у меня уже был персональный лечащий врач, и это не помогло. Но если ты настаиваешь, то пришли мне этого человека. А сейчас извини, но мне нужно идти на работу. Моим сегодняшним заданием была семья Кренна, вырезанная подчистую, когда все члены семьи собрались на празднование дня рождения матери, сестры и дочери - Марии. В доме всё ещё чувствовалась атмосфера закончившегося меньше часа назад, а вернее прерванного праздника жизни. Мария, одна из сотрудников итальянского сената, часто выступающая в вечерних и утренних новостях с яростными речами по поводу повышенной статистики криминальных преступлений в городе, часто намекающая на сотрудничество некоторых нечестивых политиков с главами итальянской мафии, лежала обезглавленной в луже собственной крови. Из обрубка её шеи ещё ни так давно струилась кровь, которая собралась теперь в лужи у входа в комнату, постепенно сворачиваясь в кровавые хлопья ошмётков, чем-то напоминающие тонкие почерневшие чешуйки сожжённой бумаги. На праздничном столе всё ещё стояли тарелки с недоеденной едой, разных видов закуски и откупоренные бутылки с шампанским и вином, из одной из которых я без всякого угрызения совести налила себе чуток и, сев в глубокое кресло около окна не спеша стала наслаждаться напитком. Внимание же моё было приковано к нетронутому именинному торту, на котором кремом были выведены слова " тридцать - только начало ". Я, не отрываясь, смотрела на него, попивая чужое шампанское на чужом празднике, превратившегося в хладнокровную кровавую расправу. - А почему именинница прячется в ванной? - протиснувшись в цель между приоткрытой дверью и стеной, Бельфегор наверняка услышал мой вздох облегчения. - Я не прячусь, Бельфегор. Просто зашла поправить макияж, - не знаю, может я и не делала это специально, но с тех пор, как он перестал меня видеть, я стала чаще лгать, почти уверенная в том, что без зрения он не сможет уличить меня во лжи. Не сможет принимать во внимание неуверенность и наигранность выражения на моём лице, мою нервную мимику и глаза, как раз и являющиеся органом совести любого человека, так как заставить их улыбаться и светиться счастьем, даже имея на губах ослепительную голливудскую улыбку, едва ли можно и для этого нужно иметь широченных масштабов актёрский талант, которым кто-кто, а уж я-то никогда не обладала. - Считаешь, что, не видя тебя, я перестану уличать тебя во лжи? - словно прочитав мои мысли, застал он меня врасплох, - Без зрения я может и лишился прежнего, целостного восприятия мира, ши-ши, но знаешь, иногда, чтобы лучше видеть, глаза следует закрыть. И не имея теперь возможности за тобою наблюдать, я стал чувствовать тебя ещё лучше. Так что и не надейся меня нае*ать, - всё это принц сказал с самой нежной и искренней улыбкой. - Ты знал? Всё знал столько времени и ни разу не прибегнул к тому, чтобы ткнуть меня носом в мою же собственную лож? - после небольшой паузы, в течение которой я пыталась прийти в себя, задала я вопрос. - Ну, - протянул Бельфегор, заходя в ванную комнату и закрывая за собой дверь, - В детстве у меня был очень непослушный кот, который всё время драл и разбивал мои вещи, мешал мне при занятиях музыкой, вопя во весь свои поганый кошачий голос. Конечно, когда я срывался, ему от меня немало доставалось. Но перед тем как я его ловил и надавал ему по первое число, и по второе тоже, он всегда убегал от меня, и если ему удавалось вовремя забежать в свой плюшевый кошачий домик, я уходил. Естественно, я мог достать его оттуда и поквитаться с ним, но в своём игрушечном домике он чувствовал себя в безопасности, и я не хотел разрушать его иллюзии. Иногда нужнее чувствовать себя сильным, чем быть сильным. Поэтому я позволял тебе думать, что твоя лож на меня действует. - Я.., - я прочистила горло, - Ты не говорил, что у тебя было домашнее животное. И что стало с этим котом? - Он сдох, - да, резко, но правда никогда не бывает приятной, - Видишь ли, однажды я, как всегда, прилично повздорил с Расиэлем, и он решил мне отомстить. А мой кот, всё ещё уверенный в том, что пока он в домике, то его никто не сможет тронуть... скажем так, ему не повезло. - Бел, это ужасно... - Так что ты делаешь здесь на самом деле? - вернулся Бельфегор к изначальной теме диалога. - Мне надоело веселье. - Ши-ши, надоело? Как это? Человек, который не любит чувствовать себя счастливым? - Чувствовать себя счастливым и веселиться - две абсолютно разные вещи, Бельфегор. Я понимаю, что многие люди не видят разницы между ними, но ты-то, тот, кто всю жизнь только и делал, что веселился, в конце концов довеселившись до такого состояния, когда начал с улыбкой резать себе вены ради веселья, ты-то должен знать эту разницу... - Хм. Так что случилось? - Ничего. Просто я не люблю дни рождения и никогда их не любила. - Ты никогда не говорила мне об этом. Можно было бы избежать этого... праздника. - Я знаю, что ты их любишь, поэтому и не сказала. Раньше, перед тем, как встретила тебя, свои дни рождения я вообще не справляла. Ну, разве что лакомилась тортом, на что всегда пыталась найти достойный повод. - И за что же ты не любишь дни рождения? - Не знаю, - со вздохом призналась я, - Просто, на мой взгляд, праздновать то, что ты прожил ещё один год как-то... фальшиво. Ты даже не чувствуешь разницы, только то, что с годами на тебя наваливается всё больше и больше усталости. - Ши-ши-ши, но это лично твоё мнение. - Знаешь, я рада, что ты меня сейчас не видишь, - срыву сообщила я, передвигаясь по ванной комнате, пока не остановилась возле раковины, вернее возле зеркала, которое над нею висело, и всмотрелась в своё отражение. Время не было ко мне столь же великодушно, как к Бельфегору, на котором ни один из многочисленных грехов, пережитых им ещё в раннем возрасте, не оставил своей отметины, и на моём лице уже намечался неприглядный ряд морщин. Я знала, что он запросто обнаружил, куда именно я подошла по звуку моих шагов, пользуясь знаниями о просторах ванной комнаты, которую он, как и остальные апартаменты в этой квартире изучил сантиметр на сантиметр, чтобы перестать спотыкаться о полы и ударяться о стенки, а так же обострённым слухом и элементарной математикой. Бельфегору не доставило особых усилий понять, что я смотрюсь в своё зеркальное отражение и руками пытаюсь слегка растянуть щёки в стороны, чтобы увидеть разницу, как они смотрятся без мимических морщин. - Сегодня мне стукнуло тридцать лет, - продолжала я говорить, - И ты никогда не увидишь, как моё лицо постепенно покрывается морщинами, пока окончательно не превратиться в обвисшую морду бульдога. - Плохо, что ты так думаешь, - он приблизился ко мне и не ошибся с моим местом расположения, неуклюже нащупал мои руки и оторвал ладони от лица, - Ведь это, наверное, единственная вещь, которой мне будет не хватать без зрения. - Видеть, как я старею? - я безрадостно усмехнулась. - Да, - согласился он, - В этом мало весёлого. Но, как ты сама недавно сказала, веселье и счастье - две абсолютно разные вещи. - Но видеть, как я старею.., - не унималась я, - Как постепенно из года в год время ставит на мне отпечатки смерти... - Ты боишься умереть? - по всей видимости, я его этим насмешила. - Умирать всегда страшно. Страх заложен в нашей природе. - Ага, уж в твоей-то точно, Дориан Грей до*банный. - Но я боюсь умереть именно от старости, - проигнорировав вставленные Бельфегором " пять копеек ", продолжила я, - Это так... - Скучно, - с усмешкой закончил он за меня, тем самым снова меня прервав. - Скорее грустно, - не согласилась я. - Ши-ши, так как бы ты хотела умереть? - его любимая тема разговора, именно её он заводил всякий раз, когда предоставлял своим жертвам свободу выбора - как исполнить, с выпущенными кишками, или без. - Не знаю. Находясь всё время в эпицентре вируса под названием смерть, о своей смерти я никогда не думала, - призналась я, - Но, если честно, я почти уверена, что умру в небольшом уютном домике на берегу озера, в лесу, старая и с кошкой, окружённая столбами прочтённых или же написанных мной книг. Сама. - Ммм, а знаешь, как бы я хотел умереть? - заговорщицки спросил потрошитель. - И представить не решусь, - обрубила я. Я всегда терпеть не могла, когда он заводил разговор о своей смерти. - Так, - проигнорировав моё недовольство, спокойно ответил он на свой же вопрос, крепче сжимая в своей руке мою ладонь. Да уж, человек велик в своих замыслах, но немощен в их осуществлении. Неприятно это осознавать, ведь я, не особо отличаясь в этом плане от Бельфегора, всегда только и ждала повода от окружающих меня людей, чтобы сделать то, на что, по их мнению, была не способна. Принц всегда говорил, что трудно быть скромным, когда ты знаешь, что ты - лучший, и частенько, даже беря во внимание тот факт, что в моей жизни никогда не было места моральным принципам и правилам, моим кредо становилось " скажи мне, что я не могу, и я это сделаю ". Я до сих пор помню тот день в деталях, но мне уже не понять его сути, были ли его слова тогда неким сердечным порывом, или же простой болтовнёй. Мы не всегда осознаём, что чувствуем в данный момент, чувства быстро проходят и всегда искажаются в памяти. Но, так, или иначе, в тот день Бельфегор серьёзно недооценил своего противника - время. И если он действительно хотел то, чего говорил, хотел умереть, держа меня за руку, то ему бы стоило покончить с собой прямо тогда, а не оттягивать этот момент, думая, что время под его контролем и что этот сладостный миг, миг смерти оно предоставит ему лишь по его собственному хотению. Работу я закончила ближе к вечеру. Возвращение домой, где впервые за долгое время меня, возможно, кто-то ждал, в этот раз не показалось мне таким длинным и скучным, ведь дома на этот раз находился человек, который придавал его холодным пустым стенам жизни. И я стремилась к этой жизни. Впервые за долгое время у меня не возникало мыслей вообще не возвращаться, а просто бродить и бродить по округе, отдавая себя полностью в распоряжение судьбы, которая решит, чем же закончится для меня этот день. Но вместе с желанием вернуться домой пришло так же осознание и того, что я не смогу так уж часто теперь наслаждаться этими вечерами, поскольку Риту необходимо отселить подальше от меня. Произошедшее вчерашним вечером, когда она была фактически на волосок от смерти, сама того не понимая, терзало меня целый день, и я точно знала, что первым делом завтра же обеспечу ей личное место проживания, там, где ей не будет угрожать опасность уснуть и не проснуться вовсе. - Минерва? Минерва Вильсон? - я остолбенела посреди людной улицей, заполненной толпой итальянских граждан, возвращающихся с работы домой. Этот голос я не слышала уже несколько лет, что мне, однако, не помешало отреагировать на него, как акуле на кровь в воде. - Семьон Вульф? - я тут же узнала своего бывшего психиатра, личного лечащего врача, который целых шесть месяцев пробыл моим единственным приятелем, пока я добровольно легла в психиатрическую лечебницу во время затянувшегося перерыва между мной и Бельфегором, когда тот уехал в Прагу. - Ну, здравствуй. Как ты? - самый гениальный вопрос, который работник психушки может задать своему бывшему пациенту. - Нормально. Вот, на прогулку вышла, - коряво я ответила на положенный мне вопрос. - С этим бахилом? Вот что никогда не понимал, так это почему женщины, выходя из дома, складывают весь дом с собой в сумочку, - улыбнулся психиатр. - Не знаю, - пожала я плечами, - Но в этом есть свои плюсы. К примеру, у меня не так давно пытались вытащить из сумочки кошелек. Наивные! Я его сама там найти не могу. Он искренне рассмеялся над моей шуткой. - Странно, что ты вспомнил меня. Сколько времени прошло с моей выписки? - Да не мало, - согласился Вульф, - Вот что, сейчас у меня кое-какие дела, но, раз уж мы встретились, не хочу упустить возможности как-нибудь поболтать с тобой, - он вытащил из своего офисного портфеля блокнот с ручкой и быстро что-то там черкнув, вырвал листок и передал его мне, - Свяжись со мной по этому номеру. Если, тебе, конечно, не неудобно общаться с твоим бывшим лечащим врачом. - Да какой там, - я в некой нервной растерянности приняла от него бумажку, на котором был написан номер его телефон, - Мне, вообще-то, даже не помешало бы поговорить с профессионалом. - Вот видишь, а говоришь, что ты в порядке. В любом случае, это мы тоже обсудим. Приятно было тебя снова увидеть, Вильсон, - попрощался со мной Семьон. - Пока, - тихо сказала я ему в ответ, уже когда он скрылся в толпе людей, запихивая листок себе в карман лёгкого джинсового пиджака. Вернулась домой я сама не своя. Всю дорогу по пути просовывала руку в карман пиджака, чтобы нащупывать там вконец измятый такими темпами клочок бумаги с номером Семьона Вульфа. Пару раз даже останавливалась, доставала его и всматривалась в стройный ряд аккуратно выведенных цифр без какой-либо задней мысли. Я и сама не знала, пыталась ли я заучить его номер наизусть, или понять, что мне до сих пор, всё то время, пока я возвращалась домой, мешало просто выбросить этот клочок бумаги в ближайший мусорный бак. Я как будто была на распутье двух противоречивых желаний. Совсем не новое для меня состояние, ибо всю жизнь самым сложным для меня было выбрать из двух или более вариантов тот самый лучший, тот, который я действительно хочу, из-за чего на подобные раздумья я убивала кучу времени и нервных клеток. Бельфегор часто говорил, что если не знаешь, чего хочешь, умрешь в куче того, чего не хотел. Поэтому проблем с совершением выбора, даже если этот выбор был серьёзный и действительно требовал время на размышления, у принца никогда не было. Он всегда действовал интуитивно, и даже не смотря на то, что из нас двоих женщиной являлась я, его интуиция была развита до гораздо более обширных масштабов, чем моя собственная. Бельфегор... Так вот причина, по которой я всю дорогу решала, что мне следует сделать с той проклятой бумажкой - оставить ли её себе, или же выбросить. Ну конечно, это чувство... Как будто я собираюсь ему изменить. Только ощущение предательства посетило меня не совсем во время и ни к месту: во-первых, это не свидание (встретиться и поговорить с мужчиной, особенно со своим бывшим психотерапевтом, в чьей компании можно хоть отчасти вести себя открыто и вылить на него весь поток д*рьма, которое забивает тебя изнутри, зная, что он привык к этому и может даже даст дельный совет, не преступление), во-вторых, мне действительно не помешала бы чья-то компания - с Маргаритой, хоть она и моя сестра, ещё не налажен тот уровень отношений, при котором появляется возможность поговорить по душам, в-третьих, Фран так же не подходит для роли тёплого дружелюбного собеседника, поскольку он холоден как рыба и у меня от него всё время происходит неконтролируемое отторжение, в-четвёртых, даже если это и было бы свидание, официально я не замужем, а Бельфегор - труп, так что я даже ни с кем не встречаюсь. Да уж... живучий такой трупик, чьё ощущение непрекращающегося присутствия в моей жизни заставляет меня всё чаще задумываться, если воспоминания о нём и те милые, сказочные галлюцинации о том, что он всё ещё жив, которые подсовывает мне моё измученное сознание, чтобы хоть как-то удержать моё душевное равновесие, являются той единственной причиной, по которой я до сих пор дышу, или же той единственной причиной, по которой я не могу вздохнуть свободно и осознанно ставлю крест на своей личной жизни. А я ведь всегда считала, что жизнь не имеет смысла, но, если призадуматься, у каждого в жизни есть что-то, ради чего он будет терпеть всё остальное. И раньше для меня этим " что-то " были такие обычные человеческие радости, как выпивка, вдохновение, музыка, кофе, Тарантино, в конце концов... Но потом появился Бел, и я поняла, для чего же я всё-таки так отчаянно карабкалась за жизнь, не рассматривая дверцу с надписью " exit ", которая стала бы самым простым решением всех моих внутренних и будничных проблем. А затем его не стало... И причина терпеть жизнь осталась лишь в возможности возвращаться к воспоминаниям былого счастья и тешиться сладкой ложью настоящего. Что со мной будет, когда я потеряю и её? Найду ли я что-то новое? Захочу ли найти? Я всё ещё сжимала листок с номером телефона Семьяна Вульфа, когда вошла на порог своего дома, и не знала ответы на эти вопросы. - Подскажи мне слово моноколокабильной формы, - Маргарита сидела в гостиной на подушке на полу за журнальным столиком, согнутая в знак вопроса над какими-то листками и, не поздоровавшись, не обратив на меня никакого внимания, тут же огорошила меня этим предложением. - Какой формы? - Моколокабильной, - что-то чёркая в тетрадке, повторила она, - Я сегодня успешно сдала экзамены и тут же отправилась на уроки. - Поздравляю, - искренне поздравила я её, но Рита, не обращая никакого внимания на моё поздравление, продолжила: - Меня тут же бросили, что называется, в холодную воду без спасательного круга, и, как оказалось, мы по лексикологии проходим сейчас именно это. - А что это вообще значит-то? - Ну, это такие слова, которые встречаются только в одном определённом выражении и сами по себе в отдельности не дают никакого смысла, - оторвавшись, наконец, от тетрадки и листков и посмотрев на меня, кое-как своими словами попыталась она объяснить. - Например? - Например, едрить через коромысло. Слово " едрить ", если оно не встречается именно в этом определённом выражении, ни даёт никакого смысла. Но если добавить " через коромысло ", сразу появляется общее представление о том, что сказал человек. Я не сдержала улыбки: - Хм, забавная наука. Да, в русском языке полно это самой... как её? - Моноколокабилиты. - Да, но, если говорить об итальянском, или английском языках, прямо сейчас мне ничего не приходит на ум. Попробуй прогуглить. - Вот в этом-то и проблема, - вздохнула моя сестрёнка, - Даже гугл не знает, что значит это слово. - Из иностранных языков мне известно не так уж много этих самых... - Моноколокабилит. - Да. Но я, к примеру, знаю чешское выражение " honit bycha ", - поделилась я. - Гнать кого? - нахмурилась Рита. - Bycha, - пожала я плечами, сбрасывая с плеча рюкзак с рабочими принадлежностями на пол. - И что это значит? - Без понятия. Но после того как Бельфегор побывал в Праге и понабрался там некого чешского словарного запаса, он часто говорил мне, что я гоню этого самого bycha, - без особого энтузиазма усмехнулась я, не обращая внимание на то, что тереблю обручальное кольцо на своём безымянном пальце и совсем не заметив, что впервые упомянула имя потрошителя в присутствие своей родни. Я осознанно не трогала тему своей личной жизни, и с тех пор, как сообщила родителям, что выхожу за муж, ни разу даже не назвала имени своего жениха. По идеи, Рита должна была бы спросить, кто это, но о Бельфегоре она так ни разу и не осведомилась с тех пор, как впервые меня увидела. Может, ей было это не интересно, а что вероятнее, она чувствовала, что мне не хотелось бы затрагивать эту тему, и просто понятливо молчала, сделав для себя кое-какие выводы. Что может свадьба не состоялась, он меня бросил, или я от него ушла, а может и поняла правильно, что он умер, но так ничего и не сказала по этому поводу. Ни единого слова. - И ты ни разу не поинтересовалась, что это значит? - как ни в чём не бывало, продолжила Маргарита. Со стороны такое отношение к далеко не маловажной части моей жизни смотрелось даже забавно. В отсутствии обсуждения Бельфегора между собой мы словно играли в спектакле, в котором шла речь о призраке отца Гамлета, где все знают, что он существует, но, тем не менее, никто его не видел, а значит, формально, его и нет. - Некоторые вещи лучше не знать, - ответила я, - Каждый считает что ему нужна правда, ровно до того момента, когда он её узнаёт. - Хм, - у Маргариты определённо было своё мнение по этому поводу, но его она имела мудрость не высказать, - Как прошёл рабочий день? - и разговор перебрался на тему будничной ничего не значащей пустой болтовни. - Как и обычно, - " Кровь, мясо и кишки, кожа, кости и безумие. Ах, Рита, для своих лет ты кажешься мне очень сильной личностью, но наступит ли когда-нибудь тот день, когда мы сможем говорить о таких вещах? " - А что за листок у тебя в руке, что вызывает так много переживаний? Знаю, я не имею права спрашивать о таких вещах, но уж больно в глаза бросается. Ты как будто из какой-то драматической пьесы, где главная героиня решает первой открыться предмету своей страсти, написав ему любовное письмо, но, уже написав его, мучается раздумьями, а стоит ли его вообще передавать тому, кому оно адресовано. - Почему не имеешь права? Это не такой уж секрет, - постаралась я выглядеть дружелюбной и открытой, хотя больше всего в этот момент мне хотелось закарабкаться поглубже в свой моральный панцирь, - Встретила на улице старого знакомого, с которым давно не виделись, и он дал мне номер своего сотового телефона, чтобы можно было установить связь и как-нибудь встретиться. - А ты хочешь встретиться? - пронзительный взгляд переходящих в тёмно-медовый оттенок глаз воздействовал на меня, как гипноз. - Я не знаю, - призналась я, - Меня ничего не сдерживает, но это как-то... У меня уже есть тот человек, который мне нужен, и мне не хочется его заменять кем-то хоть на малую дольку. - А разве здесь речь идёт о том, чтобы кого-то кем-то заменить? - спросила Маргарита, - Если ты уверена, что это именно тот самый человек, который тебе нужен, то заменить его не получиться. Никогда и никем. У каждого есть человек, который способен заменить остальных людей. Только вот все остальные люди, вместе взятые, никогда не будут в состоянии заменить его. Не вижу смысла скрываться от новых отношений, если ты уверена в том, что твои старые прочнее, сильнее и глубже. В таком случае, новые просто не смогут им навредить каким-либо способом. Я промолчала. Я хотела что-то сказать в ответ, но была под таким впечатлением, под которым самым лучшим ответом, что я могла бы дать ей на её слова, мне показалось только молчание. - Позвони своему знакомому, - оборачиваясь обратно к столу и углубляясь в домашнее задание, сказала моя сестра, - Общение никому не помешает. Этой ночью плотный туман сновидения обратился для меня в солнечный, летний день. Во сне, что со мной редко случалось, я осознавала, что сплю и что никак не могу находиться в парке летним знойным днём, вдыхать благоухающие ароматы деревьев и кустарников цветов, которые пахли как сама жизнь. Я спала, и в то же время осмысление этого не мешало мне наслаждаться сном, во всех его ярких и выразительных красках. Всё время во сне я прогуливалась по этому парку, переполненному влюблёнными парочками, старушками с тросточками, с искренней добротой улыбающимися маленьким детям, бегающим по траве под внимательным, но не придирчивым взглядом своих родителей, устроивших пикник под могучими ветвистыми деревьями, и молодыми матерями, прогуливающихся по парку с колясками. Сновидение было преисполнено идиллией, словно видение человека в момент клинической смерти о рае. Но, даже находясь в месте, так напоминающем то, куда стремится большинство людей, надеясь на милосердное снисхождение ангелов, я оставалась верна своим нигилистическим взглядам. А они давно натренировали меня ни во что не верить, не верить ни в ад, ни в рай. Не потому что я убийца и мне не искупить все мои многочисленные грехи и до конца моей человеческой жизни, даже если я посвящу этому весь её остаток; не из страха перед адом я не верила в него, а потому что за время своего пребывания на земле человек и так вытерпит столько страданий, что наказывать плюс к тому его душу ещё и после смерти лично для меня всегда выглядело несправедливо и безнадёжно. Что он испытает в аду? Унижения и издевательства телесные, бесконечное отчаяние от того, что это никогда не кончится? То, что порой нам приходится испытать при жизни, те душевные страдания и понижения, что мы переживаем, никогда не сравнятся ни с одной адской пыткой. И не из осознания того, что чтобы я не делала мне никогда не заслужить неба, я не верила в рай. Попасть в рай после смерти в моём видении являлось таким же наказанием, как и попасть в ад. Что нас ждёт в раю? Вечное солнце, добрые души, виноградные лазы и ангельское пение? Допустим, поначалу это и может понравиться, но после десятков, сотен лет это станет причиной нашего уныния, одного из самых ужасных смертных грехов, нашей скукой, депрессией и меланхолией. А разве не вечным ли душевным упадком мучаются в первом кругу ада, в Лимбе? Так что не верю я ни в ад, ни в рай потому как они бессмысленны. А мои верования, они всегда были просты, ибо верила я до сих пор лишь в две вещи - в смерть и в философию. Что ещё, как ни смерть способна расставить все точки, стать спасением, или наказанием? Что ещё, как не способность мыслить является самым божественным даром и самым ужасным проклятьем каждого человека, являя и бога, и дьявола человеческой мыслью? Только эти две вещи и существенны. А что касается ада и рая, то никто из нас не способен быть абсолютно уверенным в то, что он натворил достаточно зла или сделал достаточно добра, чтобы заслужить одно из двух. Нет ни плохих, ни хороших людей. Во всех нас, как в химическом растворе, замешано что-то доброе и что-то злое. Знаю это не понаслышке, не из количества прочтённых книг, а из личного опыта, благодаря Бельфегору Каваллини, который никогда не отличался особой добротой и являлся убийцей, отбирающим чужие жизни ради развлечения и ради эгоистичного удовлетворения собственных желаний. Но на ту чувственность и внутреннюю боль, на которые он был способен, иногда не способны и самые лучшие из нас. Бельфегора я тоже видела в этом парке. Он стоял под одним из многочисленных растущих здесь дубов и, опираясь ладонью о его широкий ствол, просто смотрел на окружающие его пейзажи. Когда я стала приближаться к нему ближе, он, словно ощутив моё присутствие, обернулся ко мне и молча улыбнулся в знак приветствия. Но не успела я к нему подойди и обнять его, как сама оказалась в объятьях слабеньких детских ручек, обвившихся вокруг моих ног, и какой-то маленький мальчонка с невероятной любовью и обожанием прижался ко мне всем телом. - Поймал, - объявил он голосом победителя, - Мама, куда ты уходила? Мы тебя с папой всюду обыскались. - Мы с папой? - переспросила я, оборачивая свой взор от кудрявой головки мальчика обратно к всё ещё с улыбкой наблюдающему за мной Бельфегору. Внутри меня что-то расцвело, и я словно вобрала весь свет стоящего летнего дня в себя, начав светиться им изнутри. Но этот момент абсолютно счастья длился не более минуты, пока я не услышала за собой: - Ну что, ты её нашёл? Я обернулась и увидела мужчину, чьё лицо мне мешали разглядеть яркие лучи солнца, смазывающие все краски в одно бело-жёлтое пятно. - Ага, - счастливо подтвердил не отпускающий меня мальчик. - Ну я же говорил, что она не могла далеко уйти, хоть твоя мама и так сильно любит играть в прятки, - ответил мужчина, пока я находилась в состояние крайнего непонимания, перерастающего в панику, с ужасом на лице вертя головой то в сторону продолжающего улыбаться Бельфегора, то в сторону этого самого мужчины. - Минерва, ну что ты там застыла? - позвал меня незнакомец. - Пошли, мам, - сказал мальчонка и, перестав меня обнимать, взял за ладонь и стал уводить дальше от Бела, на которого я продолжала оборачиваться, пока не попыталась остановиться и не обнаружила, что ведущий меня под руку мальчишка гораздо сильнее, чем я думала, и он продолжает всё дальше отдалять меня от принца, не обращая внимание на моё паническое состояние, когда я с силой принялась вырываться, крича, - Нет, отпусти меня! Бел, почему ты ничего не сделаешь, сделай что-нибудь! Нет! Бел! Бел! - но он оставался стоять на месте, пока очередной луч солнца, на мгновение стиревший его силуэт, не проскользнул дальше, но моего принца уже не было ни под тем деревом, ни в этом парке. Его просто не стало, он исчез. Я проснулась в холодном поту. Плотный туман сновидения постепенно рассеивался, а над Римом стояло раннее, хмуроватое утро. Остатки ужаса сползли с моего лица, а напоминанием о прошедшей кошмарной ночи осталось лишь моё отчаянно бьющиеся сердце, отрезвляющее рассудок и дающее прочувствовать реальность до малейшей наэлектризованности воздуха в преддверии хорошей грозы, из открытых окон. К счастью, этот день был битком забит различного рода делами, подарившими мне бесценную возможность забыть на некоторое время о ночном кошмаре. Вначале пришлось поехать в штаб Демьяна на конференцию для новичков, которым мой босс без особого удовольствия представил меня как одного из ведущих работников, что объяснит им, что к чему и проведёт некий курс введения в науку их будущей профессии. Потом надо было решить жилищные проблемы, в том числе организовать комнату для Маргариты в студенческой общине при колледже, в котором она теперь училась. Фран сдержал своё обещание, поэтому после этого меня ещё ждал сеанс психоанализа с доктором, который порядком утомил меня своими однородными вопросами, а под конец выписал какие-то таблетки и сообщил времяпровождения следующей встречи. Остаток же дня я провела, собираясь на встречу с Семьонем Вульфом, на которую договорилась вчерашним вечером после разговора с Ритой, хотя в виду сегодняшнего ночного кошмара мне несколько раз и хотелось покончить с этой идеей. Но решив в конечном итоге, что если я и дальше продолжу ориентироваться с сюжетами своих снов, то мне проще сразу будет поставить крест на собственной жизни, я проигнорировала своё неприятное предчувствие и пришла на встречу во время и даже при параде. - Отлично выглядишь, - польстил мне при встрече мой бывший наблюдающий врач, отодвинув мне стул в одном из классических итальянских ресторанов и, когда я села за него, уселся напротив меня. Я же, не помнившая, когда в последний раз получала комплименты от мужчины, безмолвно кивнула на его высказывание и подумала, что только современная женщина способна провести час в ванной, сделать кучу масок, чистить лицо скрабом, а потом собраться куда-нибудь и замазать все лицо тональником. - Так как проходит ориентация в обществе? - завёл разговор Вульф. - Имеешь ввиду, не кажется ли мне, что я рано выписалась? - с усмешкой переспросила я, - Ну, живу, как и прежде. Продолжаю частенько сталкиваться с ощущением, будто я оказалась среди людей, которые собираются жить вечно. Во всяком случае, они так себя ведут. Их настолько занимают деньги, что они забыли о жизни. Мне часто кажется, что я упускаю какую-то важную деталь головоломки под названием " человек ". - Знакомое ощущение, - с ответной усмешкой поделился Семьон, - Хоть я и не должен этого говорить, ведь являюсь неким знатоком в области человеческой природы. - В таком случае, ты, наверное, должен догадываться, что за эти несколько лет, что мы не виделись, во мне ничто не изменилось. Человек не развивается с возрастом. Характер формируется годам к двадцати пяти, и потом уже, как ни бейся, себя не переделаешь. Дальше остаётся только наблюдать, насколько окружающий мир соответствует твоему характеру. - То есть, ты не веришь в то, что человек способен измениться после полугода лечения своих психических проблем? - Нет. Не верю. Люди не меняются, они просто находят новые способы врать. Не принимай это на свой счёт, ведь именно в твоих обязанностях состояло сделать меня некогда пригодной для проживания в современном обществе, но то время, что я лечилась, ушло насмарку. Вернее, в каком-то смысле мне это помогло, ведь главной причиной тогда, почему я легла в психиатрическую лечебницу, было для меня сбежать хоть на какое-то время из реального мира, и мне это удалось. Но если ты спрашиваешь, произвело ли это какие-то изменения внутри меня, то не буду лгать - нет. - То есть, у тебя до сих пор проблемы с алкоголем? - Алкоголь не помогает найти ответ, он помогает забыть вопрос. А у меня этих вопросов так много, что на их решения понадобиться больше, чем одна человеческая жизнь. Поэтому мне это необходимо, - мысленно удивляясь про себя, как он всё ещё помнит такие нюансы и, задаваясь вопросом, не просмотрел ли он на досуге перед нашей встречей историю моей болезни, честно ответила я. Наверное, привычка быть искренней с Семьоном у меня ещё сохранилось с тех времён, когда он являлся моим персональным мозгоправом. - И с наркотиками всё ещё есть проблемами? - я не знала, был ли то профессиональный интерес, или обычное, не ведающее границ человеческое любопытство, но ответила и на этот вопрос. - Нет, нету. Да и не было их. На чём я только не зависима, но зависимость от наркотиков обошла меня стороной. Он улыбнулся мне, а к нам подошла официантка, которая приняла заказ. Весь заказ за меня сделал Семьон, причём угадав относительно каждого блюда. - Спасибо, - поблагодарила я его в конце, когда официантка ушла. - За что? Я только заказал тебе немного еды, - отказался от моей благодарности психотерапевт, достав их кармана электронную сигарету и втянув в себя слегка влажный пар с ароматом яблока с корицей. Интересный выбор... - Ты прав. Я не дружу с этикетом, в противном случае знала бы, что мне положено только красиво сидеть и строить из себя леди. Просто мужская забота в наше время это такая редкость, что за нее становится неудобно и все время хочется благодарить. - Так-так, мы общаемся всего несколько минут, а я уже слышу подколки, - кокетливо посмеялся Семьон, после чего задал неожиданный вопрос, - А разве твой муж не проявляет заботу о тебе? Я заметил у тебя обручальное кольцо. Впрочем, глупо было бы не заметить, ведь ты теребишь его с тех пор, как сюда пришла, словно оно жжёт тебе палец. Я тут же обнаружила, что всё это время, пока общалась с доктором, сама того не замечая, трогала и расшевелила своё обручальное кольцо и, тотчас перестав это делать, убрала руки под стол. Повисло небольшое напряжение. Вульф смиренно и спокойно ждал моего ответа, пока я усердно думала, что же мне ему на это сказать и не проще ли просто сразу встать и уйти. Но в конечном итоге, посчитав такой поступок глупым, неожиданно для себя сказала правду: - Я не замужем. Должна была выйти замуж, но перед свадьбой мой жених скончался. А я... мне просто всё никак не под силу снять это кольцо и справиться с тем, что я свободна... Где же твои соболезнования, Семьон? - Я никогда не видел смысла в соболезнованиях. Каким бы глубоким оно не было, это всегда только вежливость, ведь люди и понятия не имеют, каково тебе на самом деле, хоть и в момент этого самого соболезнования часто заявляют, что " я знаю, каково тебе " и тут же приводят доводы. Что, мол, с ними случалась подобная ситуация, поэтому твоя боль не в новинку, и глубина твоей печали составляет всего каких-то несколько до*банных сантиметров, поскольку никакой не секрет для окружающих. Глупо и фальшиво. Можешь меня считать бесчувственным чурбаном, или кем-либо ещё, но мне не жаль. Нисколечко. Меня немного отпустило: - Знаешь, ты мне сейчас его напомнил. Он бы наверняка сказал то же самое. - Ну вот видишь. Знаю, проявить мудрость в чужих делах куда легче, нежели в своих собственных, но я могу тебе помочь от этого избавится. - От кого? От Бельфегора? - От кольца для начала. А... Бельфегор, да? Если это тот самый парень, из-за которого ты когда-то легла в психиатрическую лечебницу, то вряд ли я могу вытащить его из твоего сердца. Это всё лишь в твоей власти, а я в состоянии разве что подтолкнуть тебя к этому. - Тебе нужны мои проблемы? - Нет, но счастливые люди никому не интересны. - Ты не знаешь, на что собираешься подписаться, - безрадостно скривила я уголки губ, - Могу поспорить, что взявшись за это дело, ты в скором времени меня бросишь, не выдержав напряжения и нервотрёпки, которые за этим последуют. - О, ну насчёт этого можешь не переживать, - откинувшись на спинку стула, безо всякого раздумья поспешил меня уверить Вульф, - К напряжению и нервотрёпкам у меня, как у психиатра, профессиональный иммунитет. Если же я и брошу тебя... то только на кровать, - я с широко-открытыми глазами, словно только что прозрела, уставилась на своего собеседника. Вернулась домой я босиком. Вернее, как босиком, туфли я сняла только от автобусной остановки, когда бежала под тяжёлыми каплями внезапного весеннего ливневого дождя, отказавшись от предложения Семьона подбросить меня после ужина домой, а в туфлях уже не было необходимости, ведь они тут же безнадёжно намокли, и ноги скользили в них точно по тающему льду. Стараясь добраться до дома как можно скорее и как можно скорее оказаться под навесом над входной дверью, прибежав туда абсолютно вымокшей с прилипшим к телу платьем и насквозь промокшим нижним бельём, вошла в холл. Прошла в спальню, где бросила свою многострадальную сумочку на подоконник и, остановив свой взгляд на окне, по которому отбивали барабанную дробь дождевые капли, как если бы кому-то надели петлю на шею и все зрители, собравшиеся понаблюдать за казнью, затаили дыхание, на выдохе произнесла: - Ты издеваешься... В моей заполненной до отвала комнате образовалось фортепьяно с открытым верхом, которое издавало сейчас на редкость экзотичную, визжащую мелодию. Да, именно визжащую, поскольку вместо струн внутри этого самого фортепьяно лежало девять женщин в нижнем эротическом белье или таких же эротических пеньюарах, и чьи ладони раскрытые вверх с той стороны, где должны были быть клавиши, ежесекундно протыкались ножами, вызывая каждый раз определённые вскрики и вопли. " Играл " же за этим фортепьяно ни кто иной, как Бельфегор. - Ши-ши-ши, музыка должна быть драматичной, - ответил мне на это принц, не отвлекаясь от игры. - Но не настолько ведь, - не оборачиваясь, произнесла я, - И вообще, это не музыка. - Ши-ши, ещё какая музыка. Это Бах. А Бах, несомненно, был запланирован в момент сотворения мира, поскольку это единственный композитор, которого можно играть на чём угодно, хоть на губной гармошке. Просто Бах всегда будет звучать как Бах, на чём его не играй, - заявил в своё оправдание потрошитель, продолжая истыкать лезвием кинжалов женские ладони, периодически ломая в них косточки, чтобы выявить новые звуки из своих " струн ". - И как я могла продолжить тебя любить даже когда узнала, что ты... такой, - обречённо сказала я, обернувшись и увидев, как выглядит тот Бах, которого пытался играть Бельфегор, наблюдая за тем, как с " клавиш " фортепьяно на пол медленно капает кровь, которую придется потом отмывать ни кому иному, как мне. - Ши-ши, ты в этом не виновата. В том состоянии, в каком пребывают влюблённые, допамин переливается у них через каналы разумного мышления и затапливает мозг. Особенно левое полушарие. Это было доказано сперва на крысах, затем на шимпанзе, и, наконец, на людях. Если бы влюблённость длилась слишком долго, люди бы умирали от истощения, аритмии или тахикардии, голода либо бессонницы. Ну а те, кто случайно не умер, в наилучшем случае кончали бы жизнь в сумасшедшем доме. - Ну а что же ты тогда скажешь обо мне? - Ты не влюблена, ты любишь. Это разные вещи. Как кашель и хронический бронхит. Как простуда и сезонная аллергия, чьи симптомы обычно усиливаются в периоде с марта по май месяц, тогда же, когда в механизме выделения гормонов происходит нарушение и состояние влюблённости становится всеобщим, - сообщил мне Потрошитель, вызвав очередной, более протяжный и громкий, чем остальные, вопль. Он подбирался к кульминации мелодии. - Да, слушаю я тебя и думаю, а может всё это зря - развитие, эволюции, революции? В смысле, делают ли новые грани дозволенного нас лучше, счастливее? По-моему нет, на мой взгляд, знания лишь превращают людей в законченных циников и холодных практиков. Взять хоть те знания, которые получает тот же самый патологоанатом, человек примерно схожей со мной профессии. В один день он просто узнаёт, что в человеческом организме существуют некие вещества, структуры, которые воздействуют на настроение и эмоции человека, и имя которым эндорфины. К примеру, и страх, и оргазм - это, образно говоря, наводнение мозга эндорфинами, способными подарить высший пик блаженства и скинуть в бездну испуга, при котором забываешь, как дышать. В какой-то день он понимает, что люди не более чем сочетание нуклеотидов, памяти, желания и протеинов, и что не будь у нейронов рецепторов, не существовало бы тогда ни поэзии, ни музыки, ни живописи, ни искусства как такового. И потом ещё попробуй с такими знаниями оставаться гуманным и искренним, каким ты был перед ними, думая, что все твои действия объясняются душевными, сердечными порывами, а ни некими загадочными клетками тканей и химических реакций внутри тебя. - Ши-ши, странно, что мы, наконец, заговорили на одном языке. - Бел, а когда ты последний раз чувствовал, что твои действия являются результатами сердечных порывов, которым ты не знал химического и биологического объяснения? - Когда брата зарезал. - Пфф, ты невозможен. - Ши-ши, разве? Никогда не поздно встать на путь целомудрия и нравственной чистоты. Поэтому я и не тороплюсь. - Бел, ты ни не торопишься, ты уже опоздал. - Пока тебя всё ещё посещают мои материальные образы, как ни в чём не бывало живого человека, нет. - Я чокнулась... - Не спорю. - Странно, что при таком красочном объяснении я всё ещё на свободе, а не в смирительной рубашке, как ты мне предсказываешь. - Мина, ты уже была в психушке. И тебя там не вылечили. Я же сказал, что это хроническое. Как шизофрения. От неё нет лекарства - больной либо сам выбирается из этой болезни, либо вязнет в ней до тех пор, пока не сдохнет, либо не скрейзится окончательно и бесповоротно. - Тогда, похоже, плохи мои дела, если ты считаешь, что у меня умопомешательство. Просто я точно знаю, что сумасшедшая любовь проходит быстро, а любовь двух сумасшедших - никогда... - Там-та-ра-ра-там-там! - принц официально закончил играть Баха, и в моём доме раздались непонятно откуда взявшиеся аплодисменты, свисты и крики " браво! ", - А теперь Моцарт. - Ну уж нет! - возмущённо оборвала я его садистский концерт, и, подойдя, с силой захлопнула крышку над " клавишами ", прищемив паре женщин пальцы, которые тут же закричали от боли. Невидимые аплодисменты освистали меня, и я уверена, будь у них тухлые помидоры, то они меня тут же ими закидали бы. В то же мгновение фортепьяно исчезло, а уже стоящий потрошитель презренно фыркнул и отошёл к окну, на то место, где несколько минут назад стояла я, наблюдая за дождём. Диамантовый ангел потерял свои крылья, и тысячи слёз падали наземь, где будут играть мёртвых за аплодисменты ночи. - Как прошло свидание? - он стоял ко мне спиной, поэтому отгадать его настроение и то, как он отнёсся к произошедшему, я могла, только вслушиваясь в ноты его мелодичного голоса. Но, к сожалению, не смогла определить ни одной точной эмоции. Принц говорил со мной не особо весёлым, присущим ему тоном с оттенками вздорности и насмешки, но его голос не показался мне подавленным, или опечаленным. Он был так же прозрачен и чист, как те дождевые тяжёлые капли, маленькими, словно детскими кулачками стучащиеся мне в окно. - Это не было свиданием, Бельфегор, - немного замешкавшись, ответила я, присев на краешек кресла и встрепенув пальцами правой ладони причёску, на которой подобно рису в голове новообращённой супруги, сбегающей со свадьбы со своим новым мужем, затерялась россыпь не пересыхающих капель дождя, - Мы просто выпили по " Мохито " и поболтали о жизни. Мои редкие встречи с Франческо, когда он приходит, чтобы справится о моём самочувствии, ты ведь к свиданиям не приравниваешь... - Ши-ши, знаешь, почему этому напитку дали такое название? - не дав мне договорить, перебил меня Бел, - Просто " Мохито " звучит красиво. Вот если бы оно называлось " бухло со льдом и травой " его бы никто не брал. А насчёт доброго доктора, ты думаешь, ему больше нечего делать, кроме как в своё свободное время посещать со своими бывшими пациентами ресторанчики для влюблённых парочек? - При чём тут..? Не пойму, ты что, упрекаешь меня?! Между прочем, этот " добрый доктор " сидел со мной и поддерживал меня полгода, пока ты оставил меня и как самый последний трус укатил за тридевять земель, надеясь, что подобное расстояние между нами что-то изменит в моём отношении к тебе! - слова Бельфегора неожиданно произвели на меня такое воздействие, что у меня загорелись уши и щёки, а глаза стали чуть ли не в два раза больше, так как от злости почти повылазили из орбит. Я слетела со стула, и, держа руки в кулаках, кричала потрошителю в спину, - Я не пойму, что за претензии, Бельфегор?! Или мне запрещено общаться с каким бы то ни было представителем мужского пола до конца дней своих только из-за того, что это может вызвать так называемое неодобрение и эгоистичную ревность парня, которого вообще больше в живых нет?! И нет его в живых из-за его безмерной гордыни и тщеславия, которые подстрекли его на то, что он слепой, неуклюжий олух в одиночку решил напасть на штаб мафии, лишь бы доказать миру и самому себе, что он ещё чего-то стоит! Боже, перед кем я отчитываюсь? Тебя ведь даже нет в этой комнате, ты только - плод моего взбесившего воображения, и если я захочу, то тебя здесь не будет, - я закрыла лицо руками и как заклинание начала безостановочно повторять, - Всё, тебя нет, тебя нет, тебя нет. - Ши-ши-ши, ты ведёшь себя, как ребёнок, Мина, - донёсся до меня его голос. - Тебя нет, тебя нет, тебя нет... - Тебя нет, тебя нет, тебя нет, - передразнивая меня и копируя мой голос, бормоча и смеясь, ходил вокруг меня принц, словно я была ёлкой на Новой год, вокруг которой крутили хороводы, - Ши-ши-ши, что за идиотство? - Тебя нет, тебя нет... - Эй, Мина, - он остановился прямо напротив меня, и его слова долетали до моего слуха даже через тот лепет, который, не переставая, бормотали мои губы, - Ну признайся, тебе хочется этого. Хочется его искреннего желания помочь тебе избавиться от свободы, чей горный воздух, всю жизнь дающий тебе ощущение полёта над обыденной жизнью и заботами, теперь же является для тебя непосильным, почему и стал основным секретом твоей затяжной депрессии, так как даёт уйму времени на то, чтобы поразмышлять над тем, счастлива ты, или нет. Тебе хочется, чтобы оно вызывало лишь чувство благодарности, но не более того. Хочется, чтобы произошло так, что ты не могла бы объяснить ему, что одиночество не лечиться, что это качество души, а такое хобби, такая яркая и броская (и ты это признаёшь), декорация жизни, как наличие мужчины, неспособно хоть как-то на неё повлиять. Хочется, чтобы произошло так, что ты не могла бы объяснять этому не такому уж и наивному, но по глупости влюбившемуся в тебя доброму доктору, что единственный, кто мог бы наполнить тебя смыслом, стать тебе опорой, уже давно отдыхает на двух метрах под землёй в своём деревянном убежище от этого мира и всего, что его сопровождает. Хочется, чтобы воспоминания о тех днях, когда ты счастливо жила в клетке отношений, вне воли, и тот миг, когда смерть начальника твоей тюрьмы выпустила тебя на свободу, было бы всем, что осталось у тебя, и всем, что есть. Чтобы этот мир и твоё прошлое были бы единственным, что осталось в тебе, наполняя твою тленную, пустующую изнутри оболочку единственным смыслом твоего существования - возможностью вновь и вновь переживать канувшие в лету деяния и цепляться за жизнь, что твой единственный оставил позади. Хочется, чтобы прошлое, которое и поименовали так, потому что оно прошло и осталось позади, никуда не исчезло. Чтобы на самом деле кроме прошлого больше ничего и не было: чтобы настоящее не стояло подолгу на месте, а о будущем каждый мог бы только гадать. Чтобы со временем, когда в человеческой жизни не осталось бы ничего, достойного внимания и переживания, все отдавали бы прошлому всё без остатка. Чтобы, в конце концов, оно всегда настигало. И чтобы, в отличие от того, что обычно это происходит уже на закате жизни, с тобой бы это случилось намного раньше. Тебе хочется быть мученицей, Минерва. Многие люди теряют своих любимых, но живут дальше. А ты, ты хочешь быть символом это самой трагедии, хочешь показать, что с моей смертью твоя жизнь закончилась, и показать это каждому, кто тебя хоть чуточку знает. И кто ещё из нас чёртов эгоист, а, Мина?! Разве ты скорбишь обо мне, или всё же, будь ты проклята, наслаждаешься этой болью, этой трагедией?!! - Что ты несёшь?! - я убрала руки от лица и с новым приливом злости начала ответно на него кричать, - Ты думаешь, мне нравится то, что происходит, думаешь, я кайфую от этого?! - Ши-ши, ну как сказать, - Потрошитель чуть ли не плевался ядом, его голос из мягкого и чуточку шипящего постепенно превращался в шипение змеи, - Ты всегда испытывала большую любовь к своим чувствам, чем ко мне, почему же здесь не может быть действенен тот же самый принцип? - О Господи, ты опять за старое, - я всплеснула руками и, подняв голову вверх, закатила глаза. - Нет, ты просто признай. Признай это. - Я люблю тебя и только тебя!!! - я закричала так, что засаднило в горле, - Сколько можно повторять?! Неужели это моя вина, что ты не веришь мне, что никогда мне не верил?! Неужели это моя вина, что я никогда не отвечала твоему сценарию влюблённости, что не боготворила тебя? Ты хоть сам-то, хоть раз сказал мне эти слова? А, Бел, сказал? Не помнишь? Просто я нет, а я бы запомнила такие вещи. Вот скажи честно, что ты ко мне испытываешь? - Терпение... Ши-ши, громадное терпение. - Ненавижу... Боже, как же я тебя ненавижу, - только тишина моего голоса могла передать всё злость моих испепеляющих яростью слов. - Ну наконец-то, - довольный услышанным, с глубоким вздохом произнёс Бельфегор, задрав свою голову кверху, - Наконец-то ты это сказала. - Ты меня уничтожил. Когда-то я думала, что ты - то, что привело меня обратно к жизни, а ты лишь нечто, что только сильно втоптало меня в выкопанную яму моего могилы, - я схватилась за своё обручальное кольцо на безымянном пальце и, что было во мне силы, подкрепленной гневом, не ощущая боли от этого рывка, сорвала его с него и, швырнув кольцо в грудь всё ещё ухмыляющегося потрошителя, развернулась и вылетела из комнаты, бегом сбежав по лестнице вниз, где наткнулась на Риту. - Что случилось? Я только что пришла и слышала, как ты кричала, - вдогонку ко мне обратилась сестра, но я, не слыша её, выбежала из дома, будто из горящего здания, где мною повелевал лишь обострённый инстинкт моего самосохранения. Выпорхнула на улицу и бегом через всё ещё идущий дождь и обнажённые луной улицей направилась обратно к автобусной остановке, одновременно звоня Вульфу Открыв дверь своей квартиры, Семьон не без изумления осмотрел мой ошалевший вид: измокшее под дождём до нитки платье и мокрые волосы. Но большего внимания удостоились мои горящие, как у бешеной собаки, глаза и ободранная на безымянном пальце кожа, с которого я с яростью содрала своё обручальное кольцо, что пробыло там почти год, будучи за всё это время не единожды не снятом. Он не успел сказать не слова перед тем, как я ввалилась на порог его дома, впившись в его губы озлобленным поцелуем, превратив свои руки и всё своё тело в одного огромного удава, едва не задушившего его в своих объятьях. Я ощущала свой бешеный пульс каждой клеточкой своего существа, сердце словно обратилось в горящую печь, рассылающую ошпаривающие волны вибрации по всему телу, заставляющее покрываться мурашками и задыхаться, пока мы по очереди прибивали друг друга к стенкам, понимая, что до постели нам уж точно не добраться. Удар спины к стене, и по телу разливается тепло взбудораженной крови. Бельфегор... Ещё удар. Бельфегор... И ещё. Бельфегор... На какой-то короткий миг, справляясь со своим сбившимся дыханием, страстью и злостью, вызывающую разъярённые слёзы, я очутилась в своей прежней квартире, где когда-то жила с принцем, лежа в постели, где солнечные зайчики причудливо играли на его лице и волосах, и мы, не говоря ни слова, находились лицом друг к другу, оголённые и с горячей кожей, ещё не забывшей недавные алчные прикосновения. Он едва касаясь, поглаживал меня пальцами рук от щеки вниз, по моей руке, одиноко лежащей поверх покрывала, пока всё моё тело было полностью под одеялом. " Проникаешь в моё тело, ты блаженное тепло жизни. Твоя кожа - волна, что несёт шипучую страсть, утончённость твоего существа. Твои движения - это и мои движения, а твои вздохи - ответы на мою надвигающуюся альковную ярость. " Бельфегор... " Прильни ко мне ещё ближе, чтобы я мог проникнуть в глубину твоего существа, где развяжу бурю сокращающейся страсти, для которых ты сделаешь всё, что я только смогу пожелать. " Бельфегор... " Тр*хая тебя я передаю тебе свою энергию, чувствую силу самовозгорания и наблюдаю с высоты, как погибает мой внутренней мир в сексуальном экстазе. Я хищный голодный зверь, мечтающий о тебе, как о истекающей кровью жертве. Жду во времени без тебя, как лев в глубокой траве перед тем, как совершить свой смертоносный прыжок. " Бельфегор! В ту ночь я мучилась беспокойными, кошмарными снами. Они были обрывистыми, точно яркие вспышки языков пламени, выстреливающих из пушечного жерла, и между ними не было никакой дающей смысл связи, словно те были просто нарезкой различных эпизодичных картинок в моей голове, созданных из старых воспоминаний и чего-то, чего не случалось совсем. Так, к примеру, в одном из таких сновидений я вновь оказалась в доме той семьи, что мы с Бельфегором, когда-то убив, всё ещё продолжали воспринимать за живых людей, играя с ними одну большую счастливую семью. Я обмывала в ванной окровавленное тело маленького кудрявого мальчика, так чем-то напоминающего мне Бела, которого я всю дорогу до тех пор, пока мы с принцем не покинули этот дом, называла Диланом. Только я не помнила, как погрузив его в ванную, омывала его уже мёртвое тельце, всё ещё кровоточащее из нескольких бесчеловечных яростно-нанесённых ножом глубоких ран. Моя память частенько мне изменяет, но я точно помнила, что когда-то именно утопила этого мальчика в приступе отчаянного истеричного безумия из зависти к нему и его семье, из-за того, что хотела быть вместе с ними, возможно даже на месте одного из них. Это было странным, то, как мой мозг в лёгкую, как мягкий пластилин, изменил мои воспоминания, предоставив их мне в новом, невероятно ярком содержании. Одна картинка оборвалась и вот я уже чувствовала, что задыхаюсь. Кто-то, нежно, но крепко прижимая меня к себе, решительно сжимал свои руки на моём горле, душа меня так, чтобы я именно задохнулась, а не чтобы у меня сломалась шея. А я лишь неуверенной, бесполезной и слабой хваткой держалась за запястья своего убийцы, чувствуя, как напряглись его кости и жилы, как он нервничал (и возможно даже страдал?), инстинктивно пытаясь защититься, дёргаясь от удушья, чувствуя панический ток крови в висках. То, что длилось не более одной минутой мне казалось вечностью, и, пока я видела этот сон, то беспокойно дёргала головой, разбрасывая волосы по всей подушке, пока те прилипали к моей взмокшей шее и лицу. Но как бы я не хотела вырваться из этого кошмара прежде чем меня задушат, картинка оборвалась только когда мои руки опустили запястья убийцы и до меня донёсся последний звук, который я слышала перед тем, как умереть, - собственный последний выдох и плач того, кто отобрал мою жизнь. На этом моменте я вынырнула из омута сновидений и выгнувшись в конвульсии на постели, в ужасе широко распахнула глаза. Крика, однако, не было. Я довольно быстро начала ориентироваться в ситуации и, пусть хоть ничего настолько страшного мне не снилось с тех пор, как я в ту ночь, когда убили Бельфегора, во сне пыталась раскопать его могилу, где он был похоронен заживо в гробу, оставшись без кислорода, в этот раз мне понадобилось намного меньше времени, чтобы прийти в себя. Я всё ещё была дома у Семьона Вульфа, в его постели. И не знаю, что это было, ощущение ли предательства, стыда, ненависти к себе или каких-либо других отрицательных и неприятных чувств, которые построили в моей голове ловушку для снов и всё то время, пока я спала, мучили меня ночными кошмарами, но внезапно я поняла, что мне необходимо сейчас же собраться и уйти прочь. Что мне не в коем случае нельзя больше ни минуты оставаться здесь, иначе произойдёт что-то плохое. Это противное предчувствие охватило меня целиком и полностью, что я тут же поднялась с постели и, не боясь разбудить своего любовника, решительно включила свет в спальне, чтобы было проще найти свои вещи и собраться. Кровать, однако, оказалась пуста. И холодна. По всей видимости, Семьон покинул её достаточно давно. Не зная, почему, всё ещё стоя у выключателя, я нажала на него второй раз, и свет в спальне снова потух. После чего посмотрела на чёрный прямоугольный будильник на ночном столике, сделанный в модерном стиле, высвечивающий электронными цифрами начало четвёртого. Ночная прогулка? Сомневаюсь. Может, он решил поработать? У людей, обожающих свою работу, как Вульф, иногда бывает такое, что они вскакивают далеко за полночь и, озарённые какой-то идеей, идут записывать её, чтобы потом проверить на деле. Я сомневалась, что когда-либо ещё встречусь со своим бывшим лечащим врачом, что мы будем перезваниваться, или переписываться, что станем друзьями, или, по крайней мере, хорошими знакомыми, и продолжим время от времени спать вместе для разбавления серых будней яркими красками и только ради секса, но почему-то уйти не попрощавшись не хотела. Стоило поставить точку. А для этого мне надо было Семьона найти. Долго мне искать его не пришлось. Из-за двери находящейся при спальни ванной комнаты лился слабенький золотисто-оранжевый свет, очевидно от свечей. Психотерапевту просто не спалось, поэтому он пошёл принять расслабляющие водные процедуры. Решив не ждать, пока тот выйдет из ванной, справедливо полагая, что бестактностью это с моей стороны не будет, ведь я его и так уже разглядела этой ночью голого во всех деталях, к тому же я подозревала, что он уснул прямо в ванной, а ждать, когда проснётся не хотела, спокойно, не скрывая звук своих шагов, подошла к двери, взялась за ручку, не постучав, открыла её, сделала тут же шаг вперёд... и секундой позже растянулась на мокром полу. Боль при падении на какой-то момент дезориентировала меня, оторвав от реальности, поскольку при падении я не успела вовремя опереться, и поэтому прилично ударилась затылком и спиной о кафель, услышав, как с моих губ сорвался вылетевший из меня со свистом воздух и едва не задохнувшись. Головная боль из тупой, оглушившей меня на мгновение, перешла в тёплую и пульсирующую, ошпаривающими, но мягкими волнами разлившись от затылка по всей голове. Я не удивилась бы, если бы оказалось, что у меня случилось лёгкое сотрясение. Подняв склизкие от чего-то, не совсем напоминающего мне воду, ладони к лицу, я увидела, что те были перемазаны в крови. Тут же резко сев, причинив этим себя в два раза больше боли, чем при падении, я остолбенела: по стенкам ванной на пол стекали ветвистые струйки крови, кровь была по всюду, не только на полу, но и размазанная, разбрызганная по кафельным стенкам и свечам, чьи огоньки сейчас на этом кровавом фоне, казалось, сердито отплясывали какой-то танец для обряда, окружённые силуэтами полочек и маленьких комодов в ванной. Ванну перекрывала полупрозрачная шторка, на которой печатными, кровавыми и расплывающимися буквами было написано " Посмотри, что ты натворила ". Резким рывком открыв шторку, я замерла ещё на мгновение, смотря на Семьона Вульфа, вернее на то, что от него осталось. Создавалось ощущение, что тело психотерапевта побывало в руках неопытного уборщика, отказавшегося от избавления от трупа на половине проделанного пути, когда расчленил и разделал его уже наполовину. Эта картина не вызвала во мне страха, ведь её я лицезрею фактически ежедневно. От всех прочих похожих, что я повидала за свою многолетнюю практику в мафии, эту отличало только одно обстоятельство: вскрытие проходило на живую. Вульф определённо был парализован чем-то, вероятно каким-то экзотическим ядом, или перерезанием сонной артерии, так что он не мог двигаться, но чувствовал абсолютно всё. Кто-то вспорол ему живот и постепенно по мере важности органов стал вытаскивать их один за другим, заживо снимал с него кожу и перепиливал кости, вытаскивал глазные яблоки из глазниц... Вот почему в ванной было столько крови, потому что он бы ещё жив, когда его начали разделывать. Я медленно зашторила ванную обратно, не желая больше видеть этой картины, которая, впрочем, и так удачно отпечаталась у меня в памяти за те полминуты, что я её наблюдала в ущербном свете свечей. - Нравится? Это не мой профиль, конечно, хоть я и знал теорию, но на практике сфальшивил немного. Однако я старался, - раздался голос Бельфегора за мой спиной прежде чем он меня обнял, скрестив руки где-то в области моей ключицы, всё ещё держа их с подвёрнутыми рукавами свитера, но всё равно запачканными, продолжая сжимать в правой ладони широкий столовый нож, в чьём лезвие теперь виделось моё окровавленное отражение. - Тройка с минусом, Бельфегор. Грязная, неграмотная, неаккуратная работа. Ты его просто порубал, выпотрошил и содрал с него кожу. - Да, по-моему мне она идёт больше, чем ему, - я осторожно взглянула в зеркало над раковиной и увидела, на лицо потрошителя закрывает снятая с лица кожа Семьона, которую Бел носит на манер карнавальной маски, - Ты ведь сказала, что не хочешь больше меня видеть. Значить, будешь видеть его. - Ты просто мясник, решивший себя попробовать в роли хирурга. Эта работа недостойна принца, - стараясь сохранять спокойствие, сказала я, начав мысленно про себя считать: считать - раз, считать - два, считать - три. - Ши-ши, обещаю, я буду практиковаться и весьма скоро нагоню твой профессиональный уровень. А практиковаться буду на людях из твоего окружения. Следующей будет, скажем так... ммм, как насчёт Маргариты? Я вернулась домой под утро. Тихо прикрыла за собой входную дверь, не в состоянии дождаться, когда окажусь в своей комнате и, накрыв лицо подушкой, закричу, что есть силы, приглушив свой собственный крик. - О, наконец, ты вернулась, - однако, я ошибалась. Маргатира уже была на ногах и она встретила меня сразу же как только я прошла в холл. - Почему ты ещё здесь? Я же сказала тебе, чтобы ты переехала в общежитие, - голосом замученного зверя обратилась я к ней. - Но я ведь не могла переезжать прямо ночью, верно? - призвала меня к логике девушка. - Ладно, я иду спать, - я угрюмым призраком поплелась мимо неё. - Я узнала, что значит это выражение, - обратилась ко мне в спину Рита, - То, которое тебе всё время говорил Бельфегор. Honit bycha. - Рита, не сейчас, я действительно устала и мне нужно прилечь, - продолжая от неё отдаляться, отмахнулась я от сестры. - Это означает состояние, когда уже нельзя что-то изменить. Honit bycha - значит начать поздно сожалеть о содеянном. Я остановилась.