Оттенки чёрного

[Не засыпай В этой комнате падших. Не засыпай В этой комнате потерянных. Не засыпай В руках мёртвого воздуха. Не засыпай В этой симфонии проклятых. Время не стоит на месте, в этой комнате боли Часы останавливаются, и приходит ужас. Дети кричат и плачут В этой комнате непрощённых. Ляг, потому что ты никогда не сможешь уйти отсюда. Ляг, но не засыпай.] © Swallow the sun - Don't fall asleep _____________­______­___________

Ри­м. Двадцатый день со дня смерти Бельфегора Каваллини. Конец июля. В облачном небе бесшумно вспыхивают молнии, но дождя нет. Воздух лишь обогатился влажностью, словно в земле испарилась вся вода и тяжёлым мокрым ничто зависла над городом, поглотив весь кислород. Когда Франческо поднялся на последний этаж одного из многих коттеджей в пригороде Рима, дверь в квартиру Минервы была открыта. Маленькая щёлка со вставленными в замочную скважину ключами, сквозь которую проскальзывало освежающее дуновение тёплого летнего ветерка. Войдя в прихожую, он вытащил ключи из двери и, закрыв её за собой, осторожно, словно напуганный хозяин квартиры, подозревающий, что в его логово пробрался вор, прошёл в одну из комнат, откуда мелькал искусственный свет включённого телевизора. Минерва сидела в полумраке своей спальни, подобрав под себя ноги на диване, в окружении газет и афиш с продажами и снятием квартир. Казалось, с закрытыми глазами она сейчас наблюдала быстро мелькающие по экрану телевизора картинки взрывов атомовых бомб, извержений вулканов, ураганов, шествования фашистских войск, изнеможённых пленников концлагерей и казни серийных убийц. Видеоплёнка, как решил для себя Фран, показывающая сейчас все эти отрывки из документальных фильмов и программ новостей, была записана заранее, но о причине её появления в доме Вильсон он не стал задумываться. Куда интереснее сейчас для него был образ самой невесты его покойного семпая. Вид у неё был жутковатый, от него неприятно кольнуло в груди. Нет, будь она сейчас непричёсанной с грязными, топорщащимися в разные стороны, волосами, в халате, и сиди она на не разобранной, несвежей постели, это не вызвало бы такого душевного неуюта, как вид её с идеальной причёской, из которой не выбивался ни единый волосок, аккуратно нанесённым макияжем и со вкусом одетой незнамо для кого. Казалось, только сила привычки и поддерживала в ней жизнь. Почувствовав присутствие чужака, хоть я и не слышала, как он вторгся в мою обитель, я открыла свои слегка воспалённые глаза, синяки под которыми не смог замазать даже тщательно накладываемый тональный крем, и с изумлённым беспокойством взглянула на варийского иллюзиониста. Я ожидала увидеть на его месте другого человека, и что греха таить, даже если передо мной сейчас оказался бы сам дьявол во плоти, его пребывание в моей спальне меня не напугало и не взбаламутило так же, как если бы на его месте оказался тот, из-за которого я теперь боялась ложиться спать. Поэтому, увидев Франа, я почти тут же расслабилась и единственно промелькнувшие в моих глазах зародыши ужаса сразу сменились безразличием и спокойствием. Я специально не закрыла входную дверь для того, чтобы если мой кошмар объявится снова, могла бы тут же бежать, бежать хоть куда-нибудь, лишь бы быстрее оказаться от него как можно дальше, надеясь, что он не отправиться следом за мной. Поэтому как в этот раз Франческо вновь пробрался незамеченным в мою квартиру, для меня уже было не таким загадочным явлением. Вопрос состоял в следующем: зачем он пришёл? - Фран? - К чему это? - не дав задать мне вопрос, что привело его сюда, обратил внимание на проигрывающеюся запись на экране моего телевизора Франческо. Я тоже взглянула на него и дала иллюзионисту соответствующий ответ: - Решила поступить на факультет политологии. Вот теперь изучаю глобальные проблемы. Пока пришла только к одному выводу. Вернее, нашла решение сразу двух мировых проблем: скормить бездомных голодающим. По выражению лица варийца можно было решить, что мой юмор он не оценил. Вернее, лицо его совсем не изменилось, даже не дёрнулось, и взгляд остался прежним. По внешнему виду варийского хранителя тумана никогда нельзя знать точно, что у него на уме. Даже по поведению Бельфегора, которое в равной мере, что и у Франа, велось всё время на одном и том же уровне, где различием было только то, что принц всё время без устали улыбался и смеялся, можно было бы сделать больше выводов, чем по мимике его кохая. - Так может ты скажешь, что всё-таки здесь делаешь? - воспользовавшись секундой паузой до следующей реплики иллюзиониста, который мою шутку уж точно бы не оставил без комментария, всё же задала я свой вопрос. - У вас телефон выключен, - выдерживая, как и обычно, холодную и совершенно ненужную вежливость, сообщил мне этот зеленоглазый Кай, - Когда связь между Варией и вами прервалась на какое-то время, это меня насторожило. - Ну да, мои действия ведь так легко предугадать... - Вот я и решил проверить, всё ли в порядке, - проигнорировав то, что я его перебила, закончил мысль Франческо, и в его глазах впервые промелькнуло какое-то неразборчивое чувство, когда он увидел лежащую на моём столе в чёрном переплёте библию, - А это ещё что? - Ну, я же сказала, что решила изучать политологию. А чтобы понять лучше эту науку, стоит покопаться в самом социально-психологи­­ческом поведении людей, вот и пытаюсь понять, почему многие из них так набожны. Пока что только поняла, что в библии, не смотря на то, что это одна из самых древних книг человечества, многое звучит вполне современно - взять хотя бы историю о Ное, который сорок дней искал место для парковки... - Вы когда последний раз спали? - не дав мне договорить, медленно перевёл взгляд с библии на моё лицо Франческо. - В смысле, серьёзным, крепким сном? Ну, как и все люди, Фран. В утробе матери, конечно же, - вновь играючи отшутилась я от его вопроса. Вспомнилось, что как-то после того, как Бельфегор ослеп, он сказал, что без чувства юмора прожить жизнь иногда тяжелее, чем без зрения и слуха. Он был прав. Однако всё же для меня юмор всегда был в первую очередь отличной отговоркой от серьёзных разговоров, поэтому никогда мои шуточки не бывали так разнообразны и остроумны, как в те редкие моменты, когда кто-то задавал мне вопрос, на который я просто не могла ответить правду. Возможно, Франческо и понял бы меня, скажи я ему, что те кадры настоящих, самых реальных ужасов, заснятые из повседневной человеческой жизни и становлении мира, были для меня моей личной нарезкой и сборником порнографии, под которую мы ещё когда-то с Бельфегором улетали, заменяя ею кровь и насилие над другими людьми; что вдруг решившая почитать библию, я просто впала в отчаяние, когда после выпитых за последние несколько дней больше, чем за всю жизнь антидепрессантов и снотворного, я так и не смогла избавиться от ощущения чего-то жуткого и холодного рядом со мной, и начала интересоваться, а не может ли быть это некая разновидность одержимости демоном, как в голливудских мистических фильмах; и что не спала я с тех пор, как меня впервые напугало своим присутствием нечто, что до сих пор не желает оставлять меня в покое, стоит мне только начать впадать в лёгкую дрёму, или же расслабиться. Возможно, он действительно понял бы всё это, но была возможность, что и не поймёт. Поэтому лучше было бы перестраховаться и посильнее вжаться в свой черепаший панцирь. - Ну, спасибо, что пришёл, проверил меня, убедился, что я в порядке, Франческо..., - начала я под тонким намёком предварительно спроваживать иллюзиониста. Вообще-то присутствие кого-то, хоть кого-нибудь мне сейчас не помешало бы по двум простым обстоятельствам: моральное спокойствие и возможность действительно поспать. Я не знала, привидится ли мне мой кошмар и в присутствие другого человека, но с учётом того, что последние несколько дней я провела вся на нервах и у меня уже начался нервный тик от недосыпа, за подобный шанс, я, казалось бы, должна была хвататься изо всех сил. Но я не могла. Не хотела кого-то посвящать в свои психические проблемы. В этом смысле мы с Бельфегором были просто два сапога пара: принц тоже ждал до последнего, пока его негативные эмоции, которые мало-мальски со временем накапливались в нём, с какой бы самоотдачей он не старался от них избавиться посредством убийств и секса, достигали своего эпопея, после чего просто пропадал на пару дней из Варии, из моей жизни, тупо выключал телефон и пропадал, уезжал куда-нибудь, или уходил, и там сходил с ума, вызверивался на мир и на себя в полную мощь, а затем возвращался, как ни в чём не бывало. Я всегда говорила ему, что надо было, пока не поздно, добровольно пойти послужить в Афганистан, или в Чечню. Там бы он быстро избавился от всех этих негативных эмоций, а заодно и сделал бы блестящую карьеру настоящего офицера. - Вы собираетесь переехать? - я перевела дыхание и с натянутой улыбкой начала мысленно считать: считать - раз, считать - два, считать - три. " Я не буду убивать ученика своего возлюбленного, я не буду убивать ученика своего возлюбленного, я не буду... " Совершенно без всякой связи на ум пришли моя острая ручка-перо, лежащая от меня на расстоянии вытянутой руки и левый глаз варийского иллюзиониста. Бесшум­ные молнии за окном выхватывали из мрака ночи тяжёлые свинцовые облака. Как бы мне хотелось оказаться сейчас среди этих облаков... - Да, есть такая мысль, - в конце концов, без намёка на юмор честно ответила я. - Зачем? - варийский хранитель тумана сейчас напоминал мне ужас из прошлого: Анастасию Павловну, заведующую в летнем школьном лагере. Честное слово, пришить Франческо сиськи пятого размера, одеть гарри-потерские очки, и... - Захотелось сменить обстановку. После... после Бельфегора здесь стало как-то одиноко и чужеродно, - произнести слово " смерть " мне всё же не хватило отваги. - Но Минерва-сан, куда бы вы не уехали одни, вы везде будете одни. Одиночество - верный и навязчивый спутник, ему не нужны визы и авиабилеты, оно не требовательно к пище и месту проживания. Порою, одиночество может отстать на несколько часов, и тогда, оказавшись на новом месте, вы подумаете, что избавились от него. Но оно всё равно догонит. А иногда оно опережает вас - и тогда, едва приехав в незнакомую квартиру, вы будете хотеть поскорее убежать куда-нибудь ещё, туда, где у одиночества нет никаких шансов, - я перестала считать и без единой мысли в голове уставилась на Франческо. Такого я не ожидала, это уж точно. - Вы уверены, что дело только в этом? - с подозрительностью прокурора обратился ко мне этот четырнадцатилетний назойливый сопляк. - Хорошо, что ты предлагаешь? Остаться в этой проклятой квартире, где всё напоминает мне о Бельфегоре и медленно сходить с ума, не ложась спать по четверо суток? - возможно, будь я сейчас в лучшем физическом состоянии, я бы ещё поиграла с Франческо в эту словесную битву, но поскольку не тело, не мозг меня уже не особо слушались, я быстро сдала позицию и начала говорить с ним уже с открытой враждебностью. - Вы пока ложитесь спать, я помогу найти вам квартиру и постараюсь уделять вам больше внимания. Я ведь пришёл для того, чтобы узнать, в порядке ли вы. А поскольку это не так... - Спасибо, конечно, но мне не нужна ни твоя помощь, ни твоё общество, - меня всегда удивляло, как в столь раннем возрасте, в столь молодом теле, где только одни глаза умудрённого и измученного жизнью до полного бесчувствия старика, этому пареньку удавалось себя так по-взрослому вести. Нет, я прекрасно знала, что Фран - второй гений Варии, возможно в некоторых аспектах даже переплюнувший своего семпая, но всё-равно эта информация никак не могла ужиться в моей больной голове. - Разве? - Да. Абсолютно точно. А если тебе скучно и не за кем поухаживать, заведи себе собачку. Да, я сказала слово " одиночество ", но только вот оно не относиться к тому, что мне не с кем нажраться в вечер пятницы. Так что, спасибо ещё раз, Франческо, но мне без той же самой музыки хуже, чем без людей. А людей я вижу каждый день и очень рада тому, что большинство из них - трупы. - Ладно, - мне даже показалось, что я ослышалась, - Хорошо, не буду вам мешать сходить с ума. Если понадоблюсь, мой номер телефона у вас есть, - он положил мои ключи на рабочий стол и направился к двери, напоследок бросив, - Я не хотел лишать вас возможности утонуть в горе, Минерва-сан, я хотел разделить эту возможность с вами. Франческо ушёл, а я вновь осталась сидеть одна с работающим без громкости телевизором в окружении брошюр о продаже и снятие квартир. - Горе... О горе мне известно мало чего. Мне известно об опустошённости, об апатии, которые всегда заполняли меня до краёв, загоняя в тупик и доводя до отчаяния, но о горе я никогда не знала ничего больше того, что о нём писали в книгах, как его показывали в фильмах, и как оно звучало в музыке. Для меня горем было какое-то неизмеримо глубоко-негативное чувство, которое не вызывало к себе и к людям, которые им владеют, ничего кроме любопытства. Любопытство помогло мне узнать, что существуют два типа горя: долгосрочное и краткосрочное. Оба они одинаково мощны, оба заслуживают сострадания и понимания, но лишь протекают по-разному. Кто-то переживает горе за неделю. Вроде на первый взгляд не такой уж и большой срок, но когда ты действительно несчастен, он длится целую вечность, как минута в преисподней. Несчастно становится всё в человеке - глаза, волосы, тело, даже его кровать и одежда. Мир перестаёт существовать, а когда ничего больше не существует, несчастье перестаёт быть несчастьем. И потом приходит опустошённость. Она проходит постепенно, как онемение тела от обезболивающего укола, и в течение какого-то срока ты выздоравливаешь. Долгосрочное же несчастье не ударяет сразу с такой мощной силой, оно растягивает боль, нанося каждый день новые и новые, казалось бы, совсем не больные удары одинаковой силы, словно капли воды оттачивают камень; порой оно даже незаметно, и меланхоличность человека приписывают к лёгкой подавленности от случившемся на его жизненном пути несчастье. Но оно куда мучительнее, чем выглядит при внешнем проявлении, ведь то, что один человек переживает через неделю, впадая в истерики и выкидывая опасные и глупые выходки вроде вскрытия вен, и оставляет это рвущее душу чувство позади, когда пик эмоций теряет высоту, другой живёт с этим чувством годами, медленно убивая себя антидепрессантами, снотворным от бессонницы и алкоголем, испытывая внутреннюю горящую на маленьком огоньке агонию из года в год, пока всё не сгорит. Нет, я не бесчувственная, мне не передать словами ту горечь от утраты своего любимого человека, которую я испытываю, просто я терпеливая и могу себя контролировать. И когда пройдёт этот день, я буду знать, что до окончания моего несчастья мне остаётся пережить только вторник, август, лето и всю оставшуюся жизнь. Я смотрела на поздравительную открытку ко дню моей свадьбы, которая припозднилась, пока пересекала расстояние между Волгоградом и Римом, и не решалась её открыть. Как я уже говорила ранее, родной страной мне является Россия, если ещё точнее Волгоградская область, где я когда-то давно до того, как на стыке шестнадцати- и семнадцатилетия убежала из дома и перебралась в Италию, жила под именем Алины Новельской. Жизнь обычной русской девчонки, никогда не сидящей дома и шатающейся в чуждых ей компаниях таких же русских ребят из квартала в квартал, устраивая бесконечные разборки только из желания позабавиться, поскольку никаких иных развлечений в том городе испытывать не приходилось ( до сих пор не могу взять в голову, о каком здоровье нации можно говорить, если детям дешевле и проще упороться или набухаться, чем сходить в парк аттракционов? ) сейчас мне уже казалось такой далёкой, что даже собрав все свои силы, я не смогла бы припомнить и половину прожитого из той " счастливой " детской поры. У Бельфегора было трудное детство: ему неустанно приходилось бороться с братом за место под солнцем, терпеть равнодушие матери и лёгкое недолюбливание со стороны отца. Мои родители меня любили, а бросила я родной дом во время второй беременности моей матери, так что до тех самых пор являлась единственным ребёнком в семье, и получала всю родительскую ласку, возможно даже местами меня избаловавшую, почему я её и не ценила. Но Бельфегор родился во Флоренции и с самого детства был приучен так или иначе к жизни аристократа, к люксу, к людям из высшего общества, и до определённого времени видеть насилие и всю жестокость окружающего мира мог только по телевизионным передачам, новостям, и читать о них в газетах. У него была напряжённая ситуация в семье, была круглые сутки и всё то время, пока он в ней жил, но финансовое состояние рода Каваллини позволяло жить ему, путь хоть и не совсем счастливым, но отгороженным от несправедливости и ужасов современной жизни. У меня было всё в точности наоборот: единственное, что могли дать мне мои родители - это любовь и ласку. Я жила не в то, чтобы очень уж бедной семье, но понимала, что только окончу школу, и мне придётся идти работать на завод, в магазин, или ларёк, а потом выйти замуж, поскольку высшее образование родители обеспечить мне не могли. И при том при всём, я жила в городе, где всё время из реки вытаскивали машины, потопленные местной братвой вместе с их водителями, где посреди дня на какой-нибудь площади легко могла остановиться девятка с затемнёнными стёклами, оттуда высунулась бы рука с пистолетом, кого-то пристрели бы на глазах у сотни свидетели, и потом эти самые свидетели из чистого страха все в один голос утверждали бы, что никого не видели, что мол солнце глаза слепило, где девчонок насиловали в подъездах, а потом в лучшем случае оставляли с моральной травмой на всю оставшуюся жизнь и тонко намекали, что не стоит обращаться в милицию. В милицию, к слову сказать, никто обратиться бы и не решился, поскольку на защиту властей местным гражданам рассчитывать не приходилось. Что случилось же со мной, что я ушла из дома, спросите вы? Не скажу, что нечто особенное. В свои шестнадцать я была одной из самых красивых девочек в моём районе, да, борзой, но красивой. Топики, туфельки, все дела. Закончилось так же банально. Один раз возвращалась ночью с дискотеки, как всегда не послушавшись мать и выпрыгнув из окна ( мы жили на первом этаже ), ко мне подошла одна группа парней, меня скрутили, повалили на асфальт... В общем, вся эта история окончилась примерно так же, как и ей подобные: несколько дней меня держали в квартире одного из этих ушл*пков, постоянно избивая и насилуя, а потом выкинули, вручив охапку банкнот и намекнув на то, что у них связи в милиции и что стоит мне только пикнуть, порежут всю мою семью. Помню, они даже снимали на камеру, когда... Ну, вы, думаю, понимаете, что я пыталась покончить с собой после этого. Шестнадцать лет, девственница, простая семья, помощи ждать не от куда, унижения, психическая травма. В первый раз я поступила классически - порезала вены, но меня удалось спасти и с тех пор на вопрос, откуда эти жуткие шрамы на моей руке всегда отвечала, что на меня набросилась собака. Потом я наглоталась снотворного, но меня и тут откачали. И тогда я просто налегке схватила пару вещичек, документы и ушла из дома. По мановению судьбы меня забросило аж в саму Италию, где только я оказалась на вокзале, местные мафиозные шестёрки отобрали у меня паспорт и запихнули в бордель. Оттуда я потихоньку благодаря " таланту " выбралась в пип-шоу. Для тех, кто не в курсе, объясняю, что пип-шоу является нечто между мини-театром и откровенной порнографией. По крайней мере, подобное развлечение разрабатывалось специально для сексуально озабоченных личностей. Удовольствие, конечно, сомнительное, хоть и пользуется спросом. Представляет собой недолгое представление в три минуты с зашторенными кабинками, которые, когда в их прорезь опустить жетон, раскрываются, и смотритель может наблюдать, исполняющую стриптиз, девушку. Зрелищем предполагается наслаждаться в одиночестве. Стриптизёрши работают беспрерывно. Так что, если удача вам улыбнётся, то вы вполне можете попасть на кульминацию танца начисто оголённой девицы. Или же, наоборот, на стадию избавления от перчаток и головных уборов. В любом случае, когда истекут ваши три минуты, дабы увидеть продолжение, придётся купить новый жетон. Хоть хозяева пип-шоу чаще всего и запрещают своим подопечным общаться с клиентами, нередко девушки из подобных заведений подрабатывают проституцией. Правда, довольно часто стриптизёршами оказываются и элементарные рабыни, которым не отдают паспорта и которых обманывают при расчёте. Драма? Да нет, обыкновенная жизнь, ведь каждая девушка, которая решилась на заработок при помощи своего тела, по любому пережила драматические события. Никто в здравом уме просто так не станет отплясывать голой за деньги. В общем, проработав ещё какое-то время в подобном заведении и, так и не получив обратно свои документы, я перешла в стрип-клуб, а там уже познакомилась с потрошителем ( одна из разновидностей мафиози, продающих человеческие органы на чёрном рынке ) по имени Бенитто Де Пацци, святой для меня человек, который вытащил меня из этого грязного бизнеса и помог устроиться в другом, не менее приятном, но в котором мне хотя бы не пришлось принимать экстази перед тем, как раздвигать для кого-то ноги, и потом мучиться рвотой и прочими недугами. К тому времени, как я стала " уборщиком ", мне было двадцать лет, и психика моя была уже испорчена настолько, что когда меня бросили в этот кровавый бизнес, без практики вскрытия трупов, без образования хирурга, без всего, заставляя полагаться только на собственные открытия и способности, я начала так упорно хвататься за возможность вылезти из проституционной индустрии, что в скором времени стала одной из лучших в своём деле по целому Риму. И тогда, впервые за столько времени, уже под другим именем, с другим свидетельством о рождении, с другим паспортом, я, наконец, наладила связь с родным домом. Вернее, как наладила. Я не написала ни строчки о своей жизни, просто сказала, что это я, Алина, и отослала с письмом деньги. На большее у меня не хватило силы характера и умения лгать. А может, я просто не знала, как должно выглядеть послание блудной дочери, что ты в порядке, ты выросла, твоя жизнь налаживается, поэтому и вместо букв и фотографий отправила кэш. В детстве, когда хочешь сказать родственникам, живущим далеко от тебя, каким взрослым стал, очерчиваешь свою ладонь на листке бумаге и отсылаешь её вместе с письмом. В отрочестве вместо листка с ладошкой в знак доказательства своей спелости кладёшь в конверт фотографию. Но когда действительно взрослеешь и твоя голова уже перестаёт работать в том направлении, как доказать своё взросление, начинаешь прикладывать к письму деньги и этим, наконец, даёшь понять - да, ребёнок превратился во взрослого человека. Но моим родителям этого было мало, их интересовала в первую очередь я, и тогда ко мне стали поступать письма, открытки и фотографии, над которыми я рыдала долгими ночами, сжимая в трясущихся пальцах сигарету и целуя фото. А под фотографии моей младшей сестрёнки, родившейся в скором времени после моего отъезда я отвела целый отдельный альбом. Но сама я никогда не писала им в ответ, ни сказала ни слова. И первой моей ответной репликой за всё это время являлось объявление о том, что я выхожу замуж... Открытка пришла только сегодня утром, на двадцать первый день со дня смерти моего жениха, который так и не успел стать мужем. Все самые важные вещи и события в человеческой жизни имеют свойство случаться, когда они уже на*уй не нужны. И единственное, что ты чувствуешь, когда то, или иное, чего ты с такой надеждой и счастливом трепетом в сердце ждал, наконец, происходит, но происходит слишком поздно, так это словно кто-то с особой злостью над тобой поиздевался и получил от этого неимоверное удовольствие. Так, к примеру, за день до нашей с Белом свадьбы, которая так и не состоялась, пришёл мой свадебный букет. Первый за всё время наших отношений с Бельфегором букет цветов, который он самый мне заказал. И его, и эту открытку я встретила в компании бутылки абсента. Всё же зря говорят, что алкоголь вызывает физическую зависимость. Это не так. Физическую зависимость вызывает пища, ибо еда - это потребность желудка. А выпивка - потребность души. Поэтому выпивая стопку за стопкой, настолько быстро, что алкоголь рвался обратно, я подождала, пока голова стала легче, а мир потерял чёткие очертания, приглушив боль от этой открытки волной хмельного равнодушия, и сгребла её в пакет, где лежали подобные ей напоминания о моей несостоявшейся свадьбе, которые я теперь засовывала в самый дальний угол одного из своих шкафов для домашней утвари, придавливая коробкой с пылесосом, моющими средствами, щётками для обуви, неработающими светильниками и вешалками для одежды. После чего собралась, взяла с собой " зелёную фею " и отправилась на работу. Всё-таки в алкоголизме есть множество плюсов. И один из них заключается в том, что со временем порок превращается в притупляющую чувства долголетнюю привычку. Мой сегодняшний " пациент " умер так же, как и многие ему подобные, в гордом одиночестве ( хотя, я и никогда не понимала это выражение, ибо сдохнуть самому среди накопленного тобой годами хлама, который после смерти даже завещать не кому, лично мне гордым не представлялось ). Я посмотрела на этого человека сверху-вниз, едва опустив на него глаза, после чего вытащила из рюкзака карманную бутылочку абсента и выпила за его упокой. Один человек в огромном доме. Богатство дало ему всё, но не дало ничего, иначе он не умер бы в одиночестве в столь ясный и солнечный день. Мафия, мафия... Мафиозные отряды называют себя семьёй, частенько держатся в стаях, но почему-то все члены этой семьи заканчивают свою жизнь одинаковой беззвучной смертью, которую никто не оплакивает. И теперь я смотрела на свежий труп одного из таких вот семьянинов. За последний час лицо его изменилось так, как оно не изменялось за целую жизнь. Сквозь застывшую предсмертную гримасу медленно проступал суровый лик смерти. Всё случайное постепенно растворялось, признаки умирания стирались, и на искажённом заурядном лице безмолвно утверждалась маска вечности. Ещё через час только одна она и останется. Но через час я это лицо уже соскребу. Семья... Почему-то именно сегодня это слово так прочно врезалось в мою голову, что не начиная свою рабочую деятельность, я просто присела на стоящий рядом с трупом диван и отдалась внезапно нахлынувшим на меня воспоминаниям. Была в наших с Белом отношениях одна семья, которая всё время пролазила сквозь чащу моих воспоминаниях, стоило мне только задуматься над этим словом. Воспоминания эти всякий раз немного отличались друг от друга, и начинались они по-разному. К примеру сегодня они начались с врезавшегося в меня мальчика. Не помню точно где это случилось. Одно время я думала, что в парке, но на сей раз данная картина виделась мне в развлекательном центре. Ближе к вечеру мы с Бельфегором оказались около парка автоматов ( ну, знаете, визуальные гонки, стрельбы, игрушечные мотоциклы, на которых с кем-то гоняешься ), и, кажется, решили припомнить детство ( хотя, если на то пошло, ни в моём детстве, ни в детстве принца таких развлечений не было ). За высокими окнами было видно тёмное бархатное небо и огни города - множество неведомых, пугающих солнц. Даже в ночи весь Рим был освещён как при дневном свете. Какой-то маленький кудрявый мальчик в полосатых шортиках и синей майки, с лёгким топтанием крохотных детских ножек носился там по округе с уже потёкшим фруктовым мороженном в правой руке, испачкавшим его ладошку. И как-то получилось, что то ли я не заметила его, то ли он был слишком увлечён своей бесхитростной игрой в беготню за собственной тенью, но в конечном итоге он ударился об меня, и остатки его мороженного оказались на моих джинсах. Мальчонка едва не упал, но не заплакал, а я отделалась лёгким испугом. Единственный, кто был беспристрастен в этой картине, это стоящий чуть поодаль возле барной стойки Бельфегор, отошедший, чтобы купить что-то выпить, он просто с любопытством наблюдал за данной картиной. - Ой, простите, - жалким, щенячьим голосом извинился перед мной мальчишка. - Ничего. Надо просто быть поосторожнее, - дружелюбно улыбнулась я ему в ответ, вытащив из сумочки упаковку салфеток и принявшись вытирать мороженное со своих джинсов, - Где твоя мама? - Вон там, - радостно, словно довольный тем, что он знает ответ на этот вопрос, развернулся и ткнул в одну женщину, отчитывающую ещё двух маленьких девочек в кукольных одеяниях перед ней, ответил мальчонка. После чего к ней подошёл ещё один взрослый мужчина и девочка-подросток лет пятнадцати. Тогда она обратила на нас внимание и недовольным властным жестом подозвала мальчишку к ней. Тот только весело сорвался с места и побежал к медленно удаляющейся семье. Я же осталась стоять на месте, забыв про сладкое липучее пятно на своих джинсах, и провожала их молчаливым завороженным взглядом. - И что ты надумала? - подошедший ко мне Потрошитель заговорщицки улыбнулся. - Я хотела бы быть как они. Я хотела бы жить с ними, - не отрывая взгляда от этой семьи, всё так же заворожено произнесла я. - Ши-ши, интересно. Хочешь поиграть в семью? - конечно, он меня не понял. Для Бельфегора любое моё предложение, пусть даже не конкретизированное,­­ являлось игрой. Прошло уже около полугода с того дня, как я призналась ему в любви, а он до сих пор считал, что мы играем влюблённую парочку. Не учитывал принц только одного нюанса. Что игра до добра не доводит. Нельзя играть в некоторые игры с людьми, которые для вас слишком близки и дороги. В игре необходимо соблюдать такт дурачества и шутки, что не всегда удается с любимыми. Поэтому даже все мои слова, идущие от самого сердца, он воспринимал, как на редкость качественные подъе*лонские шутки и обычно либо смеялся, либо начинал перебивать меня, либо затыкал уши. " Слова, " - думал Бельфегор. Сладостные слова. Нежный, обманчивый бальзам. Помоги мне, люби меня, будь со мною, я вернусь - слова, приторные слова, и только. Как много придумано слов для простого, дикого, жестокого влечения двух человеческих тел друг к другу! - А? - очнувшись от накрывшего меня остолбенения, я только теперь обратила на него должное внимание, - Бел... - Да? - А можешь сделать кое-что для меня? Я хочу с ними поиграть. Понять, что для меня это не игра, ему, к сожалению, удалось тогда, когда уже было поздно. Ураган. Сначала делает, потом думает. И понятие к Бельфегору пришло уже тогда, когда всё было сделано. Мы убили всех. Всех до единого. Просто проследили эту семью до самого их дома, позвонили в звонок, а когда нам открыла девочка-подросток, стартовало официальное начало игры. Тем не менее, эту девочку принц оставил напоследок, поскольку помимо убийств преступников, ничто его не доводило до такого исступления, как убийства молоденьких девочек. Поэтому сначала он принялся за родителей. Что тогда делала я, он уже не замечал, поскольку кровь всегда концентрировала внимание Потрошителя только на себе. И принц полностью отдался зову крови, зову смерти, зову криков и боли. А потом наступила тишина. Покончив с молодой девушкой и отдохнув немного на диване рядом с трупом её матери, из распоротого живота которой белые кольчатые черви внутренностей безвольно свисали на пол, Бельфегор поднялся и пройдя по залитому лужами крови полу к окну, широкого раскрыл его, впустив свежий воздух в пропахшую смертью и грехом комнату. Где-то на тёмном, покрытом чёрными облаками небе холодный свет луны переливался словно в самом себе. Ночь же теперь с иронической усмешкой заглядывала в распахнутые окна. Чувства Потрошителя, ещё недавно кипевшие в нём раскалённой лавой, захватывающие дыхание, со смертью его жертв начали твердеть как цемент, вызывая в нём апатию абсолютно ко всему. Обернувшись, принц опустился на пол и сел прямо под окном. Картина, раскинувшаяся перед ним, напоминала иллюстрацию судного дня. Но Бельфегор не верил в ад, для него тот был не более, чем направлением в искусстве, лихорадочной попыткой человечества доказать, что есть в мире места страшнее и ужаснее, чем сам мир, и что есть демоны ещё более жестокие и злые, чем те, что таятся в человеческой душе. Ад был. Но этот ад был в нём самом, и нигде ещё. Свет луны падал в комнату как в глубокий колодец. В абсолютном бесчувствие, ощутивший неожиданно свалившуюся на него усталость, Бельфегор наблюдал за тем, как Минерва выводила детей за руку по одиночке из спальни, вытирая их блестящие слёзки и успокаивающе гладила их по маленьким головкам, заводила в ванную комнату, и выходила за следующими уже сама. Потрошитель догадывался, что она там с ними делала, и почему издающие тихий жалобный плач, детишки умолкали, побыв там с ней несколько минут, но ничего не делал. Да и стоило ли? Ведь ему это казалось таким естественным. Одним из серьёзных ощущений, связанных с временным отрезком, в котором жил варииц, было ощущение надвигающегося абсурда, когда безумие становилось более или менее нормальным явлением. Поднялся с пола он уже когда все дети, переведённые в ванную комнату, замолкли, и оттуда стал раздаваться голос Вильсон, читающий какую-то знакомую, но такую далёкую сказку. Она читала ровно и монотонно, словно считала, словно то было не слова, а цифры. Бельфегор зашёл в комнату и на мгновение был ослеплён резким светом, превратившем мир в одну белоснежную вспышку. А потом зрение сфокусировалось, и первое, что увидел варииц, была ванная, вокруг которой была расплескана вода, и в которой развевались по поверхности воды подолы платьиц двух девочек, смерть которых превратила просто в больших очеловеченных кукол. Сама же Минерва сидела возле ванной под раковиной и, придерживая сидящего подле неё и уронившего свою кудрявую мокрую теперь головку ей на грудь мальчика под спинку, покачиваясь, словно убаюкивая, гладила его под голове и, держа в свободной руке книгу сказок, читала Гензеля и Грету. - Ах, это ты, Бел, - оторвавшись от книги, с ласковой улыбкой обратилась я к слегка подавленному принцу, - Ты как раз вовремя. Не поможешь мне уложить их в кровати, а то эти ангелочки уже притомились. Что-то дрогнуло в выражении лица Бельфегора. " Наверное, на него погода так влияет, " - подумалось мне, хотя я прежде и не замечала за ним ничего подобного. - Хорошо, - он подошёл и присел рядом на корточки. - Ну всё, Дилан, вставай. Давай папа уложит тебя спать, - искренне счастливо обратилась я к мальчику на моих руках, отложив книгу сказок в сторону, и передавая его вновь дрогнувшему Бельфегору, взгляд которого незаметно от моих глаз метнулся в сторону тупого железного края ванной, а потом к моей голове, но за ним всё же не последовало никаких конкретных действий кроме того, что он взял на руки нашего дремлющего сына, и понёс его в спальню. Я же села на колени перед ванной и стала доставать оттуда близняшек, упиваясь моментом абсолютной радости. Одна большая счастливая семья. Мы ещё неделю прожили в этом доме в окружении семьи. На следующий день я попросила Бельфегора съездить за формальдегидом, а сама принялась хозяйничать по квартире, отскребая раздавленные органы своего брата и зашивая вспоротый живот своей сестры, после чего сделала блинчики с вареньем и перетащив детей на кухню, стала кормить их с ложечки. А потом вернулся Бел с несколькими бочками формальдегида, в котором мы обмыли всех членов семьи и, разместив трупы старших в гостиной на одном диване, сели на другой и стали смотреть фильмы по телевизору. Вернее, Бельфегор сидел, а я, с видом довольной кошки, нежащейся на солнышке после сытного завтрака, лежала, положив голову ему на колени и подтянув под себя ноги. В какой-то момент, когда началась реклама, он спросил у меня: - А где дети? - Офелия и Анита наводят красоту, ну а Дилан, думаю, играется с солдатиками. Что ему ещё делать? Мальчишки, - к тому времени я уже успела просмотреть паспорта всех членов семьи и сжечь их, но упорно продолжала называть детей собственными именами, - Как же мне это нравится... - Что именно? - по тону голоса принца можно было решить, что он не разделял моего счастья. - Семья. - Мина, это не твоя семья, - эта игра уже переставала ему нравится. - Да, - со вздохом согласилась я, мысленно злясь на Бела за то, что он портил мою сказку, - Но могла бы быть моей. И может когда-нибудь у нас с тобой будет что-то похожее. - У нас? - голос Потрошителя не высказывал особой радости по этому поводу. - Да. Думаю, я даже возьму себе твою фамилию. Минерва Каваллини. Звучит? - Ши-ши-ши, а с чего ты взяла, что я предложу тебе выйти за меня замуж? - я не видела его, единственное, что попадало под поле моего зрения, комната, и грязноватый свет редкого для Рима пасмурного утра. - Не знаю, но ты по любому предложишь. Куда ты денешься-то? - мой рот одиноким цветком расцвёл на фоне бледным щёк, - И у нас будет как сейчас две девочки и один мальчик, которого ты станешь обучать боевым искусствам. Не понимаю, почему ты не разделяешь моих желаний? Немного иллюзий - лучший способ скоротать время. К тому же только мечта помогает нам примириться с действительностью. -­ А, ши-ши, ну если ты мечтаешь, я не стану тебе мешать. - Я строю планы на будущее, Бельфегор. Хотя с какой-то точки зрения это одно и то же, - совершенно серьёзно ответила я. - Ши-ши, а ты настырная. Это раздражает. Ненавижу людей наглее меня. И я не стану на тебе жениться. Ши-ши-ши, ни за что! У меня по нескольку раз за день возникает желание тебя убить. Что же я буду делать с тобой, если женюсь? - Любить, обожать и уважать. Да, и спасибо тебе. - За что? - Ты сказал " если ". Значит, " возможно ". - Ши-ши-ши, скорее уж я с тобой покончу. - Убьёшь? - от любопытства я даже поднялась и села на диване. - Нет, зачем так драматизировать? Просто оставлю позади, - Бел достал из кармана штанов пачку сигарет и вытряся оттуда одну, закурил, - Хотя... - Да нет, Бел, если ты захочешь меня бросить, то единственно применимый сценарий для тебя, как это сделать, будет действительно меня убить. Потому что я этого так не оставлю. Люди вроде меня редко находят то, что им действительно нужно, но если это всё же случается, то держатся за найденное до последнего. Но я тебя никогда не отпущу. Ни за что. Ну, ты понял, если ты не будешь принадлежать мне, ты не будешь принадлежать никому. Я ведь женщина, в конце концов. А женщине не достаточно просто умчаться в новую жизнь, ей важно по дороге переехать твой труп. Поэтому разобьёшь мне сердце - я разобью тебе голову, закатаю в бочку с формальдегидом, и всё-равно буду считать себя миссис Каваллини и всем об этом говорить. Один к одному: либо ты убьёшь меня, либо я тебя. Можно, конечно, ещё жениться. Свадьба - следующий этап в отношениях всех тех, кто встречается, не смотря насколько её оттягивают. А тот факт, что ты с удовольствием нарезал бы из меня карпаччо, вполне нормален, он говорит о том, что я тебе небезразлична. Так что выбор за тобой, Бел: моя смерть, твоя смерть, или свадьба. Всё-равно, что бы ты не выбрал, эти отношения закончатся трагично. Потому что всякая любовь заканчивается трагично, заканчивается драмой: если не расставание, так смерть - кто-то умрёт раньше. Но оно того стоит. В тот день шёл дождь. Редкое, почти неуловимое наслаждение для коренных жителей Рима наряду со снегом. Дождь навис над городом мерцающим серебренным занавесом, превратив всех людей на его улицах в силуэты, а дома и машины словно в кукольную графику мрачноватой компьютерной игры. Каждый воспринимает дождь по-разному. Для реалистов дождь просто дождь, вода, иногда он происходит не кстати, поэтому особого восторга они от него не испытывают; для мечтателей дождь может быть чем угодно, но только не водой, в него они вкладывают огромный смысл и умеют им наслаждаться; для оптимистов дождь прекрасный подарок природы, обычно таких людей можно заметить гуляющих под ним без зонта, иногда и без обуви прыгающих от радости по лужам; больше всего раздражают пессимисты и их неустанное табу, что в дожде можно скрыть слёзы, обычно явление природы они провожают печальным взглядом, и видя таких личностей на улицах у меня частенько возникало желание со всего маху раскрошить им е*альник об асфальт ( а почему бы и нет, дождь и кровь может скрыть, она утечёт вместе с ним в канализацию ). Но меня лично дождь во все времена только вдохновлял своей таинственностью, когда под пеленой слетающихся под одним углом капель окружающий мир как бы переставал существовать, и всё теряло свой былой смысл. Как и все нигилисты, я обожала размышлять о смысле, вернее, об его отсутствии, и по тому же поводу из всех многочисленных раскрасок нашего мира уважала только чёрные оттенки. Чёрный на мой взгляд всегда был и будет самым могущественным цветом. Днём весь мир вокруг нас утопает в самых разных раскрасках, не давая чёткого понятия конкретно ни о чём. Но стоит солнцу уйти за горизонт, всё окрашивается в чёрный, и тогда понимаешь - вот он, единственный цвет, в котором наша жизнь видна чётно как никогда, в котором она не видна, в котором она ничто и не имеет смысла. Чёрный - цвет, который включает в себя всё. Мы рождаемся и умираем в чёрном цвете. Всё в этом цвете предопределено. Когд­а Бельфегор, последние полчаса как-то задумчиво обмакивая мою сестру с зашитым брюхом губкой с формальдегидом, неожиданно вызвался сообразить что-нибудь на обед, я молча согласилась с ним, ибо готовка никогда не доставляла мне особого удовольствия, и пошла играться с куклами - наряжать и причёсывать наших безмолвных детишек. Если бы то было в моей власти, я бы остаток жизни потратила на то, чтобы вот так проводить время со всеми, с каждым подряд человеком на нашей планете, причёсывая и одевая его труп, ставя его в красивую позу, словно для музейной выставки. Люди для меня во все времена являлись симпатичными шоколадными конфетками. Ну такими, знаете, которые сделаны в виде шоколадных фигурок, а внутри пусто. Они тоже не имеют смысла, но с ними тем не менее можно весело провести время, придавая им и их действиям собственный смысл. Когда я спустя час пришла на кухню к Потрошителю, тот с видом кандидата предвыборной компании озадаченно осматривал поле боя, выглядя как никогда по своему призванию сумасшедшего маньяка, с растрёпанными волосами, в заляпанной кровью одежде, брызги крови украшали теперь и кухонную стенку, возле которой стоял Его Высочество, с маленьким металлическим молоточком в руке. Ничего криминального - принц просто трудился над отбивными. А вот тот запах, которые эти самые отбивные излучали, меня немного напряг. - Что за?... - прикрыв нос ладонью, я подумала, что либо Бел вместо приправы использовал мои самые сладкие духи, которых я, кстати говоря, уже обыскалась, либо он решил... - Ты когда-нибудь пробовала человеческую отбивную? - не оборачиваясь ко мне, но явно улыбаясь, поскольку улыбка слышалась даже в его голове, спросил Потрошитель. - Нет, - ну да, так я и знала. Любопытный м*рзавец решил разнообразить наш сегодняшний рацион человеченкой. - Ши-ши-ши, прозябание, - потешался надо мной Бельфегор, молотя с каким-то чрезмерно эмоциональным увлечением платку красного мяса у себя на разделочной доске, - У тебя было столько подходящих моментов, чтобы урвать чей-то кусочек, а ты ни одним из них так и не воспользовалась. Какая же ты скучная, Мина. - А вариант того, что людей есть противоестественно ты не рассматривал? - я стремительным шагом подошла к окнам и сделала то, что надо было сделать уже давно, - растворила их настежь. - Нет, - признался Бел, - Но ты ведь убийца. Причём убийца хладнокровный, со стажем, убивающий без всякой задней мысли. Это тоже противоестественно.­­ Или ты и впрямь думаешь, что людей есть нельзя? - Нет. Нет, я так не думаю, - согласилась я, - С точки зрения общественной морали это плохо. Но поскольку я придерживаюсь нигилистической философии, отлично осознаю, что жизнь, в определённом смысле, не имеет истины, и никакое действие объективно не предпочтительнее любого другого. Так что это не причина. - Психологи классифицируют нигилизм как нервоз характера, чтобы ты знала. Так что не увлекайся, ши-ши-ши, - я обернулась к нему, опираясь ладонями назад о подоконник, и усмехнулась. Принц-Потрошитель. Буря золотистых как солнце волос. Поток порочности. Его слова легки, как снег. И что, я действительно его за это люблю? Нет, за это я его только тр*хаю. А люблю я его за... Да чёрт его знает! На самом деле всех влюблённых держит сама любовь, а ни человек, случайно носящий её имя. Все они ослеплены игрой воображения, а любовь не знает ни меры, ни цены, ни пощады. Ведь как иначе происходит то, что даже после смерти человека ты не перестаёшь его любить? Это не он, эта болезнь под названием любовь, она не умирает, потому что живёт не в нём, а в тебе самой. - Нигилизм - один из способ бытия, - после небольшой паузы, потраченной на свои мимолётные развлечения, продолжила я разговор, - Все мы делаем, или придерживаемся того, что помогает нам выдержать жизнь. Психологам удобнее классифицировать отличающихся от общества людей как неадекватных, мне удобнее думать, что жизнь не имеет смысла, тебе удобнее - что жизнь шл*ха, обязанная выполнять прихоти и дарить удовольствие. Каждый сидит на собственных антидепрессантах, хоть многие и не берут таблетки. - Хм, тогда в чём причина, что ты не пробовала человеческое мясо? - оставив новую партию, щедро сдобренную приправой, жариться на сковородке и плеваться брызгами кипящего масла, которого Бел плеснул по-видимому с излишком, взял уже готовые отбивные на тарелке и перенёс их на стол Потрошитель. - Оно противно на вкус, - поморщившись, проводя взглядом свой сегодняшний обед, ответила я, - Во всяком случае, я так полагаю... - Ши-ши-ши, противно, - вновь развеселился над моими словами варииц, - На самом деле кофе противно на вкус, сигареты противны, абсент противен, жизнь противна, даже ты и я противны, но не в этом суть. Смысл не во вкусе, смысл в том, какие ощущения тебе это дарит. Остальное значения не имеет. - Да уж, и этот человек только что намекал мне, что я невротик, - усмехнулась я, перебравшись на стул за столом, - А поведение таких, как ты, психологи, кажется, классифицируют как психоз. - На самом деле мне плевать, что думают психологи, - снисходительно улыбнулся варииц, достав их кармана штанов маленький пакетик с белым порошком и, высыпав немного его на семейную библию, которую грохнул на стол тут же рядом с тарелкой отбивных, маленькой картонкой принялся строить белые песочные дорожки, - Меня не интересует психология людей, меня привлекают лишь внутренности людей. Ну что, на спор? У кого быстрее кровь пойдёт из носа? Проиграл Бельфегор, если вам интересно. Но мне повезло в том плане, что обнюханный чуть ли не до коматозного состояния варииц потерял связь с реальностью, погрузившись не в бушующие волны жуткого адреналина, который обычно в нём вызывал вид собственной крови, а в эйфорию и потерю адаптации. Так что на этот раз у меня была прекрасная возможность отыграться на нём за всё то кровопускание, обычно в отсутствии кокаина сгущающее вокруг него краски до степени опиумного наркотического тумана. Я, правда, находилась не в лучшем состоянии, чем мой принц, но хотя бы по опыту алкоголического опьянения, могла себя контролировать чуть больше, чем он. И я не знала тогда, от чего померк день, от наркотического опьянения, или же от его дурманящего запаха, только который я хотела вдыхать в тот день вместо дыма сигарет. Вдыхать каждый миг с ним, каждое его прикосновение. День закончился рано, на бесформенной пыльной постели, вопли всю оставшееся время относительного бодрствования и мечты о грязной страсти, тут же приводимые в реальность. Его кожа излучала мёртвый холод, точно оконные стёкла в зимние морозы, а за стенами нашего временного прибежища уже кругом стояла ночь, стряхивающая дождь со звёзд и проливающая его на землю. В то утро, когда наша маленькая забава подошла к концу, Бельфегор Каваллини проснулся в жутком похмелье. Это было редкое по природе утро в жизни принца, когда его желания стопроцентно совпадали с его возможностями: Белу не хотелось ничего делать, и делать было нечего. Но проснулся он отнюдь не от того, что у него жутко болела голова, а во рту всё пересохло, просто укачивающий мягкий свет утреннего солнца, светящий ему прямо в глаза, но при этом лишь проливающий его сон, заслонила тень. Когда он открыл глаза, эта самая тень постепенно трансформировалась в силуэт знакомой женской фигуры, а её голос был полон слёз, слёз, которые медленно струились по её лицу: - Бел..., - эта интонация, эта хлипкая, полная боли интонация тут же отрезвила его. Поднявшись слишком резко в постели, отчего едва не упал обратно, пытаясь сконцентрироваться,­­ Бельфегор с неприкрытым смятением пристально взглянул на тень: - Мина? Что случилось? - Они все мертвы, Бел, - я не заметила промелькнувшее на лице варийца недоумение, я только продолжала плакать и задыхаться от рыданий, нервно сжимая в пальцах синюю подушку из искусственного шёлка, взятую в детской спальне, - Они мертвы. Наши дети умерли. Я слушала их, беззвучны их сердца. Теперь же недоумение чётко обозначилось на лице Потрошителя. Он силился найти во мне подвох, наигранность в моём голосе, наигранность в моём взгляде, в моей издёрганности и в том, как я остолбенела на месте, словно кто-то вылипил всё моё тело из воска, оставив нетронутыми лишь руки и лицо. - Что?... Но Мина, они уже давно мертвы. - Нет! - принц дёрнулся, когда я сорвалась на крик. Он наконец понял, что я не играю. Это уже не игра. А если такой актёрский талант вообще имеет место быть в нашем мире, то у тех, кто уже получил Оскара за достижения в сфере киноискусства, все награды нужно отобрать обратно. За криком последовали ещё слёзы, их стало больше, потом причитания, снова крик, ещё раз, и вот я уже в истерике мечусь по всей спальне, разрываясь от боли и страданий, пока, наконец, он не ловит меня в свои объятья, ограничивая мои движения, и тогда я не оседаю на пол, всё ещё у него в руках и вместе с ним, рыдая ему в плечо и не отпуская из мёртвой хватки скрюченных пальцев синюю подушку. - О Господи-Боже! О чёрт... Бел, пожалуйста, прошу тебя, убей. Я не могу больше терпеть всё это! Я не могу терпеть смерть, не могу терпеть жизнь! Освободи меня от этих страданий, молю тебя, пожалуйста! - обрывочными, тонущими в моих рыданиях словами обращаюсь я к нему, жмусь к нему из последних сил и чувствую, как хоть он и рядом со мной в ту минуту, он отдаляется от меня, всё дальше, безвозвратно. Воспом­инание оборвалось и я, всё это время переживая его, нарезая круги по залу, в котором меня ждал мой свежеиспечённый труп, словно поверженная, села на колени. Слёзы, свободно скатывающиеся тоненькими узорчатыми струйками солёной влаги по моим щекам, превращали окружающий мир в одно неразборчивое расплывчатое пятно, где единственным, что я видела, был свет заходящего солнца, мягким зелёным сумраком льющийся сквозь листву деревьев за окном. - Ши-ши-ши, эй, Мина. Мина, Мина, Мина, - его веселящийся, нежно-злорадный смех звучал прямо у меня над ухом, словно он нашептывал мне эти слова и свой шипящий, сводящий меня с ума, смех, - Есть ведь и другой путь - откажись от жизни, займи своё место в огне рядом со мной. - Уйди... Ты не Бельфегор. Бельфегор умер. - Ши-ши-ши, ты всё ещё хранишь своё свадебное платье, испачканное в крови. Хранишь прямо у себя дома, хранишь его под подушкой и всякий раз, ложась, вдыхаешь этот упоительный, дурманящий запах. Плохая девочка, Мина, - я взглянула вниз, и обнаружила, что нахожусь в том самом белоснежном, испачканном в крови платье, в котором не так давно покинула полный трупов штаб одной молодой мафиозной семьи. - Исчезни. Тебя нет. - Отдай свою душу мне, навечно. Откажись от жизни, чтобы начать новую жизнь со мной, - я не видела его всего, только локоть его руки, заслоняющий его силуэт, когда он нашептывал мне в ухо эти слова сквозь колодец ладоней. Кожа на ней была светло-голубой с ярко-видимыми разветвляющимися синими жилами, она была вся запачкана в крови. - Эй, Мина. Покончи со своей печалью - я помогу в этом, - вот он уже стоит на расстоянии вытянутой руки, в которой сжимает пистолет, чьё дуло приставлено к моему виску. Я сижу на полу чужого дома рядом с трупом незнакомого мне человека и в забвении раскрывая рюкзак, достаю оттуда свой пистолет, и приставляю к виску. - Давай же. Ши-ши, ну давай, давай, давай, - щелчок, когда он снимает с пистолета предохранитель; когда с пистолета снимаю предохранитель я. Его голос, он заставляет меня теряться, он во мне, внутри моей головы, идёт ото всюду, сначала издалека и всё ближе, ближе, ближе, пока не срывается на один крик: - Сейчас! - Нет! - мой крик эхом отдаётся от глухих стенок пустого дома, - Я выживу! Щелчок. Пистолет снова стоит на предохранителе, и Бельфегор убирает его от моей головы, опускает, зажатого в своих руках. Он зол, его голос полон ненависти: - Ши-ши-ши, нет. Не выживешь, Мина, - удар пистолетом мне по голове, и, вскрикнув от боли, я уже лежу на полу с пульсирующей от удара головой, вся в слезах. Голос Бельфегора отдаляется: - Не выживешь. Только не без меня. Я лежу на полу марионеткой с порванными нитками, жестоко выброшенной на свалку, и с высохшими на не моргающих глазах слезами смотрю на изумрудную листву за окном, лучи солнца играющие на которой делают её похожей на изумруды. В правой руке у меня всё ещё находится пистолет, испачканный в моей же крови, который поцарапал мне щеку, когда я ударила себя им, а на мне одета моя повседневная одежда. Рим. Двадцать первый день со дня смерти Бельфегора Каваллини. - Вы опоздали, - женщина среднего возраста, явно больная синдромом идеалиста ещё более запущенной стадии, чем у меня, в совершенном белом костюме, на фоне которого почти терялись из виду её наверняка крашеные волосы того же оттенка, идеально уложенные белой шапочкой, обрамляющей черты её лица, на которых точно на искусственных прядях дорогой куклы играли блики закатного солнца, ждала меня у входа в добротный на вид небольшой одноэтажный домик. Её взгляд будто бы мельком прошёлся по моей оцарапанной щеке, увечье на которой как я тщательно не наносила тональный крем, всё же не удалось скрыть до конца, и пройдясь дальше, словно её внезапно заинтересовало что-то за моей спиной, вернулся к входной двери, которую она открыла одним из множества ключей в связке, находящихся в её точёной ладони. Она явно поспешила сделать вид, что мой внешний облик её не интересует, но по её сосредоточенному лицу я поняла, что она уже делает для себя выводы о моей персоне и моём позднем приходе на встречу. Возможно, она решила, что я одна из тех несчастных женщин, которых время от времени показывают в вечерних новостях в рубрике домашнего насилия, что меня так избил мой муж, или мужчина, от которого я хочу сбежать. Не такая уж неправда, к слову говоря. Только с этими выводами она опоздала на пару лет, когда моё увлечение алкоголем достигло своего апогея, и я отказывалась уходить из бара с Бельфегором, по обычаю влетавшего туда после того, как я отключала свой мобильник, и пытающегося оттащить меня от бутылки. Моё непослушание и наплевательство принц, разумеется, решал по своему. И надо признаться, когда я отказывалась расставаться со своим любимым семидесятиградусным­­ наркотиком в виде абсента, решал эту проблему как можно аккуратнее. Обращался со мной осторожно, как с ёлочкой... ну то есть вырубал ( обычно той же самой бутылкой ) и относил домой. Принц всегда придерживался мнения, что хорошо зафиксированный пациент в анестезии не нуждается. А потому, зная, насколько я к нему привязана, никогда не старался быть со мной обходительным. - Прошу прощения. Личные причины, - когда риэлторша открыла входную дверь и пропустила меня в холл, извинилась я. Вообще-то, ещё не так давно я планировала посмотреть несколько домов, взвесить все их плюсы и минусы, соотнести с особенностями моей работы, но после случившегося сегодняшним днём инцидента, решила, что мне просто срочно необходимо сменить обстановку. Так что, не пройдя даже дальше коридора, я тут же обернулась к женщине, оставшейся наблюдать за мной у входа, и заявила: - Покупаю. Что мне надо подписать? Она, видимо, сначала хотела что-то сказать по поводу того, что я даже не прошлась по комнатам, но в конечном итоге так и промолчав на сей счёт, раскрыла папку с документами, которые принесла с собой, достала дорогую золотую ручку и, разложив бумаги на журнальном столике около гардеробной, сказала: - Подпишитесь здесь и здесь... К вечеру в Риме, вопреки всем предсказаниям синоптиков, пошёл дождь. Он опускался тяжёлыми прямыми нитями на улицы, частично закрывая обзор и вкупе с закатом создавая прекрасную иллюстрацию детской сказки: пейзаж из серебра, светлый город из перламутра и розового кварца, сверкающий изнутри, словно согретый жаром крови. Пока я гуляла, вернее, слонялась под дождём как заблудшая душа, не знающая, куда ей ещё пойти, то и дело натыкаясь на афиши фильмов. Лето 2011 года, кинематограф из девятого чуда света превратился в дешёвый бордель с уймой недорогих симпатичный пустышек, не доставляющих никакого эстетического удовлетворения. Я решительно ненавижу фильмы. Единственный приемлемый для меня жанр кинематографа всегда был и будет драмы. Они наиболее точно отражают реальную жизнь, в них нет наигранности, наивности и излишнего пафоса. Остальные же жанры вроде мелодрам, комедий и прочих приятны к просмотру, так как затрагивают темы исключительные, простые жизненные ситуации, людей, из которых жизнь не делает законченных циников, главных героев - находчивых, которые выкручиваются из любой передряги и умеют сохранить мощность своих чувств вне зависимости от того, что им приходится пережить. Они не напрягают, дают помечтать о том, как просто мог бы быть устроен мир, в котором всё решало одно умное слово и внезапно просыпающаяся совесть в, казалось бы, самых безнадёжных персонажей. Но если большинство зрителей это удовлетворяет и расслабляет, то меня только раздражает и угнетает, так как я помимо воли начинаю подсчитывать всю сюжетную фантастичность и лёгкость характеров вымышленных героев, умение которых прощать и биться за справедливость достойно термина " герои ", которым мы их и называем. В драме подобное происходит как можно реже, и хоть оптимизма процесс просмотра данных фильмов, в особенности их концовок, не приносит сравнительно никакого, впечатление от прекрасного, выражающегося в слезах, если оно заставляет в конце задуматься о конкретном кино, верный признак того, что оно не безнадёжно и работа режиссёра и актёров не прошла даром. Ведь как на мой взгляд, так задача любого искусства - достучаться до своего зрителя, заставить его размышлять о своей сложной натуре. Но фильмы главным образом не просто не устраивают меня своей наивностью, но ещё и фактом того, что вызывают во мне комплексы. Герои кино и во время сна, и во время принятия душа, и даже в смерти имеют превосходный макияж и потрясающую причёску. И вот смотришь на этих идеальных людей, на их стройные фигуры, хотя они едят всё подряд, не мучая себя диетами и зачастую даже спортом не занимаясь, смотришь на их превосходную кожу, хотя они и в половину так не используют всякие лосьоны и маски, не красятся так усердно, потом глянешь на себя в зеркало и всё, - удар ниже пояса. Ни рожи, ни кожи, хотя те из фильма даже дома умудряются выглядеть так, словно готовы в любой момент принять приглашение на вечеринку, романтический ужин и чёрт знает, куда ещё. С одной стороны я конечно понимаю, что всё это ненастоящее и что в реальной жизни при реальных обстоятельствах выглядеть могу даже лучше чем они, поскольку выгляжу на уровне даже без всяких занятий фитнесом и пластических операций, к которым на самом деле с завидным постоянством прибегают те же самые актёры, но всё ровно начинаю ощущать некий дискомфорт, откладываю взятый душистый мягкий и аппетитный кексик обратно в коробку, иду умываться с пеленгом, и решаю посидеть парочку деньков на одних яблочках. Ненавижу фильмы... Медленно пробираясь сквозь бегущие под газетами до ближайшего укрытия людей, которых дождь всех как одного превратил в блеклые меланхоличные силуэты, я остановилась у набережной и села на одну из вымокших теперь лавочек. На другой стороне реки, в отсвете алого заката текущей кровавыми слезами, в который раз пестрела афиша какого-то фильма об Апокалипсисе. Мировая премьера должна была произойти аж в ноябре месяце, но разрекламировали уже в разгаре лета. Очередная уловка кинематографа. Тема конца света никогда не устареет и не надоест. В прежние времена моряки в долгом плавании оставляли на каждом пустынном острове по паре свиней. Или по паре коз. А когда приходили к этому острову в следующий раз, там уже был запас " живого " мяса. Это были необитаемые острова, царства девственной, дикой природы. Там обитали птицы, которых не было больше нигде на Земле. Там не было хищных зверей. Там не было ядовитых растений, или растений с колючками и шипами. Это был истинный рай на Земле. Когда моряки приходили к такому острову в следующий раз, там их ждали стада свиней и коз. Моряки называли такие стада " посеянным мясом ". Не уверена точно, к чему мне вспомнилась эта байка о моряках и их " живом " мясе. Просто разговоры о конце света всегда меня возвращали именно к этой истории. Она чем-то напоминала мне старинную легенду про Адама и Еву. И если Апокалипсис когда-нибудь всё же обрушиться на наши несчастные головы, то во время его наступления Бог вероятнее всего вернётся на Землю с большой бутылкой острого соуса для барбекю... - Побыстрей бы..., - произнесла я в слух, сидя под ливнем, низвергавшемся на меня, словно пулемётный огонь с неба. Но меня никто не услышал. Не потому, что шум дождя заглушил мои слова, просто для этих пролетающих мимо меня силуэтов людей я не существовала в той же самой равной мере, что и они для меня. Знаете, такое случается, когда становишься в углу оживлённой улицы и представляешь, что тебя нет. Вернее, тебя нет вообще. Пешеходы идут, сигналят машины, открываются двери магазинов, сменяются пассажиры на остановке. То есть в принципе мир продолжает жить и без тебя. Понимать это больно. Но важно... Иногда кажется, что чтобы тебя хоть кто-то заметил, нужно сдохнуть... прилюдно... и то не факт, что ты будешь замеченным... а про память о тебе я и вовсе говорить не стану, по моему и так всё ясно... Именно поэтому каждому из нас необходим тот, кто помнил бы. Кому было бы не безразлично. Для которого исчезали бы все пешеходы, сигналы машин, магазины и пассажиры на остановке, когда он замечал бы тебя, стоящую в углу оживлённой улицы. У меня был такой человек. Но из чистого, присущего мне эгоизма я полагала, что умру раньше него, и что когда-то именно он будет вот так сидеть на лавочке под ливнем и чувствовать, что живёт в мире призраков и блеклых воспоминаний. Что это он будет помнить, что ему будет не безразлично. А получилось всё иначе... В новый дом я переехала на следующий день после подписки документов. Прошло шесть суток с тех пор, как я последний раз спала относительно нормальным, беспробудным сном, и моё физическое и психическое состояние перешло в этакий бодрствующий коматоз. Я потеряла грань между сном и реальностью. Я начала спать на ходу, стоя у остановки, и неожиданно засыпая прямо на проезжей части. Десять раз мини-сны посещали меня, пока я паковала свои вещи в квартире, в которой прожила более десяти лет. И каждый раз приходила в себя я благодаря собственным же крикам, вырывающим меня из когтистых лап моих кошмарных сновидений. Последний раз прежде чем навсегда покинуть свой дом, ставший для меня замком из фильма ужасов, я уснула на диване перед работающим телевизором, который не выключала, надеясь, что он придаст мне энергии. Уснула, когда давший о себе знать голод вынудил меня остановиться передохнуть на пару минут. Бутерброд, который я себе соорудила, я, к слову сказать, так и не успела попробовать, поскольку остановив свой взгляд на секунду на экране работающего телевизора и постепенно потеряв ясность картинки, задремала, выронила из рук тарелку, которая благополучно приземлилась на пол с моим завтраком, и впала в мимолётную дрёму. Вернее, как в дрёму. Сама то я даже не сообразила, что уснула. Просто в какой-то момент мир вокруг стал потихоньку бледнеть, превращаясь в старую фотографию, а экран телевизора, оказывается, привлёк моё внимание тем, что он и сам заплыл какой-то серой дымкой, которая, когда расползалась по всему экрану, постепенно материализовалась в какую-то тягучую материю. Как оказалась позже, в кожу. В серую кожу мертвеца, на которой просвечивались ответвления всех жилок и вены. Какое-то время я так и смотрела на неё, пока оттуда, с другой стороны, её не стало растягивать нечто, похожее на ладонь, держащую пистолет, дуло которого по мере того, как отчётливее начинало выпирать из кожи, устремилось в мою сторону. Меня словно обдало стремительной, ошеломляющей, горячей струёй. Язык распух. Нёбо стало словно вата. Я дышала с трудом и очень медленно. Я не могла шелохнуться. - Ши-ши-ши, бам! - раздалось по ту сторону экрана, пистолет выстрелил, и я очнулась от собственного вскрика, подпрыгнув на диване, словно выплыла на поверхность воды и жадно хватанула ртом воздуха. Это был фактически аут. Каждой клеточкой своего тела я ощущала, что следующий нервный срыв не заставит себя долго ждать. А всё почему? Ну во-первых, я не могу пить и курить, чтобы успокоиться, поскольку от этого вероятность уснуть возрастает в два раза. Во-вторых, я не могу есть, поскольку и от еды меня тоже клонит в сон. В-третьих, я, чёрт подери, нуждаюсь в еде и выпивке! И в-четвёртых, я не понимала, почему меня терроризирует именно Бельфегор. Что это за жестокие шуточки моего подсознания, ведь принц и только он поддерживал во мне последние пять лет моего существования жизнь, словно вдыхал её в меня. Почему теперь именно из-за него начали сгущаться оттенки чёрного? Чувствуя, как мои глаза наполняются серебром, я продолжила паковать свои вещи. Уснуть с тех пор я смогла только когда переехала в свой новый дом и, немного раскидав повсюду свои вещи, чувствуя, что вот-вот упаду и усну прямо на полу, покачиваясь, дошла до спальни и, осторожно обойдя массивную кровать, словно это был медвежий капкан, так же аккуратно и с опаской легла на постель и тут же заснула. Сон мой был из ряда вон странный. Порождённо­е моей взбесившейся фантазией сказочное место, куда я приземлилась в образе горящей кометы, стремительно летящей с неба на землю, когда мои ещё несколько секунд назад горевшие пламенем ноги потухли и зашипели, коснувшись застывшего куска льдины, куда я приземлилась, напоминало полярный пояс. Далёкий отблеск затерянных просторов Антарктики, спящей в ночи. Но всё же было здесь что-то необычное. Отсутствие холода. Наверное, потому, что это был мой мир, отражение моего воображения, я не могла замёрзнуть здесь насмерть, хотя ледяной и ровный северный ветер развивал по лицу мои волосы, а ледяные стены, когда я их касалась, жгли холодом. Второй вариант: я не замерзала, поскольку какое-то безмерное количество времени, пока летела сюда из космоса, горела огнём. И всё же вопросы как, где и почему меня сейчас интересовали меньше всего. Зачем размышлять над приключившемся с тобой чудом? Надо просто наслаждаться им. Яростно и жадно, пока оно всё ещё принадлежит тебе. И я наслаждалась. Наслаждалась усыпанным мерцающими, точно опалы, звёздами прозрачно-синим небом и чернеющим под ним океаном. Наслаждалась дремлющими серебренным сном льдами этого прекрасного места. Наслаждалась виднеющимся с параллельного острова, блестящего своими вздорными огоньками с палубы, кораблём, застывшим во льду огромной, заткнутой пробкой бутылки из-под рома. Наслаждалась и висевшим над ней бледноликим и кудрявым месяцем, с важным видом курившим тонкую папиросу, от которой в небо взмывало северное сияние. На остром подбородке месяца, вальяжно развалившись на нём и свесив одну ногу вниз, лежал Бельфегор. Меня он не видел - принц был сильно занят изучением картины северного неба и периодическим швырянием ножей в огромное лицо снежного человека, расположившегося между льдинами и дующем куда-то наугад со свистом, чьё морозное дыхание превращалось в ветер, развивающий сейчас мои волосы и ласкающий всю сказочную страну колыбельной пургой. - Бел! - сложив ладони трубочкой вокруг рта и поддавшись чуть вперёд, перенеся вес на левую ногу, окликнула я принца. На мой зов отреагировали трое: сам Потрошитель, месяц, считавший себя видимо точно таким же хозяином этого маленького ледяного мирка, как и варииц, и льдина, характерный треск и хруст которой за моей спиной, когда её стенки приняли весь груз моего протяжного эха, очень тонко намекнула на то, что если вести себя громко и не осторожно, эта сказка может превратиться в кошмар. Бельфегор, наконец, заметил меня и, приветственно махнув рукой, взглянул на открывшего свои бледные глаза месяца, на котором валялся как на лежаке, и повелительно ткнул острием ножа, который держал в ладони, в ту сторону, где находилась я, словно командовал повозкой. Тот недовольно что-то проворчал в ответ, из-за чего пустил в небо резкое облако северного сияния, до сих пор тянувшегося сплошным тонким узором, но послушался и поплыл в воздухе ко мне. Остановился где-то надо мной и медленно, точно лифт в престижном многоэтажном доме, опустился к земле. Протянувший мне руку, чтобы помочь забраться на месяц, Бельфегор улыбнулся словно сытый кот, уверенный, что его жертве от него не уйти, и почти радушно объявил: - Добро пожаловать. - Добро пожаловать куда? - уточнила я, взяв его за руку и с его помощью поднявшись на месяц, который тут же стал подниматься вверх, ближе к звёздам. - Добро пожаловать в воспалённую часть твоего мозга, - радостно объявил принц, после чего с той же застывшей на лице улыбкой добавил, - Будь это моя фантазия, я бы столкнул тебя в ледяную воду. Ши-ши, хотя нет, в кратер вулкана, поскольку в своей фантазии я бы не заставил себя мёрзнуть на северном полюсе. - Ну извини, - бесчувственно извинилась я перед принцем, поудобнее усевшись на подбородке месяца - тот на удивление оказался таким мягким, точно новенький диван, - Я не контролирую этот процесс. Я просто хотела настоящей зимы и тебя... - ...и его, - добавил варийский ураган, швырнув ещё один нож в снежного человека, когда месяц вновь завис над заточенным в бутылке кораблём, - Хватит уже пыхтеть! Достал! От твоего свиста в ушах заложило! - Ну ему же надо дышать, - попыталась я оправдать гигантскую морду под нами, разносившую по земле пургу. - Ши-ши-ши, ему ничего не надо. Здесь вообще никому ничего не надо, это только плод твоего разыгравшегося воображения, - сообщил мне принц и швырнул очередной кинжал в снежного человека. Тот попал ему прямо в глаз, который тут же затёк кровью, и состроившее глубоко-обиженное выражение лица существо, заныв как обиженный ребёнок, у которого в преддверии рыданий задёргался подборок, заплакал и отвернулся к нам спиной. Ветер его дыхания дул теперь в другую сторону, и варийский гений остался доволен: - Ши-ши, так-то! - Какой ты грубый, Бел, - неодобрительно заметила я, проникнувшись жалостью к огромному, но совершенно невинному снежному человеку. - Кто бы говорил, - недобро и иронически усмехнулся тот, - Это твоя фантазия, а значит и моими действиями управляешь тоже ты. - Вовсе нет. Управлять тобой у меня никогда не получалось, - не согласилась я с ним. - Разве? - ещё ядовитее спросил принц, - Обратись к воспоминаниям. Ши-ши, знаешь, я пожалуй, даже помогу тебе. Помнишь тот день, когда я сделал тебе предложение? - Нет, - моментально ответила я, поняв, к чему тот клонит. - Ну так давай посмотрим. Всё здесь, все твои воспоминания, - сообщил мне он и, символично взглянув на месяц, кивнув ему в сторону, подождал, пока тот завис над океаном и велел мне взглянуть в его омут. Когда же я это сделала, воды посветлели, и уже через несколько секунд я словно смотрела в оконное стекло на момент из своего прошлого. Смотрела на то, как я, с самым довольным лицом удовлетворившего свою жажду кровавого мяса хищника, в образе хранительницы очага и домохозяйки перетаскивала только что приготовившиеся печенья с протвеня на тарелку, мурлыкая под нос какую-то песенку. Смотрела на то, как закончив с этим действием, достала из холодильника бутылку холодного молока и, наполнив им один стакан, всё в таком же приподнятом настроении, почти пританцовывая, порхнула к обеденному столу и, красиво всё там расставив, сняла с себя фартук, повесила его на крючок около раковины, где находилось и кухонное полотенце и, встав в театральную позу, обернулась ко входу в кухню, в котором буквально через полминуты образовался сонный и потрёпанный Бельфегор. Он был только после душа и с кончиков его лохматых волос всё ещё стекали капельки воды. - Доброе утро, Бел, - улыбнувшись точно ясно солнышко, поприветствовала я ещё не совсем ориентировавшегося в реальности принца, - У нас на завтрак молоко и свежевыпеченные шоколадные печенья. - Ши-ши, с какие это пор ты начала готовить? - в полудрёме присев за стол, обратился ко мне варииц. - Не знаю, просто захотелось повысить свою хозяйственную квалификацию, - улыбка моя совсем не сбавила обороты и, сев на противоположную Бельфегору сторону, поставив руки локтями на стол и подперев ладонями овал лица с ласковой улыбкой и любопытством начала наблюдать, как он расправился с первым печеньем, - Ну как, вкусно? - Удивительно, но да. В какой книге рецепт вычитала? - опоздало насторожился принц. - В энциклопедии ядов, котёночек, - таким же приторным голоском ответила я ему, но улыбка сползла с моего лица и выражение стало жёстким. Секундой позже отравленный хранитель урагана скатился со стула на пол. Я же со вздохом поднялась и, достав из фартука два крохотных пузырька - с ядом и с противоядием, а вместе с ними и пачку сигарет, первым делом достала сигарету, провела пальцами по сухой папиросной бумаге и закурила, не обращая внимания на корчившегося чуть ни не в конвульсиях Бельфегора невдалеке от меня. Я курила, не чувствуя, как дым входит в лёгкие и, подойдя к нему, присев рядом на корточки, вынула его телефон из кармана штанов, поднялась и, сев обратно на стул стала увлечённо шарить в нём: - Так, просмотрим историю звонков..., - стряхнула пепел в подставку из-под свечи, после чего остановилась на звонке боевого командира Варии и, позвонив, выждав некоторое время, когда тот поднял трубку, тут же сообщила, - Скуало, Минерва звонит. - Минерва? Что такое? - деловитым тоном без всяких эмоциональных примесей спросил тот. - Да вот, хотела предупредить тебя, что Бельфегор не придёт, - равнодушным тоном сообщила я. - С какого х*ра?! - тут же возмутился мой оппонент. - Ну, понимаешь, он занят, - ехидно переведя бровями в сторону принца, сказала я. - Что этот псих делает?! - Помирает, - я отключила звонок, вместе с ним и телефон, чтобы никто не беспокоил, вновь поднялась со стула и, подойдя поближе к варийцу, поинтересовалась, - Ну что, больно? Противоядие хочешь, или всё же предпочтёшь сдохнуть? Знаю, ты ведь планировал сегодня развлечься, а ни умереть. - О... о чём ты? - через силу, превозмогая боль, хриплым и осевшим голосом спросил он. - О шл*хах я, Бел, о шл*хах, - с кивком и весьма конкретным тоном объяснила я. - Ты истеричная дура. Я не планировал..., - складываясь пополам, с кашлем говорил варииц. - Я знаю, что не планировал, котёнок. Мужчины вообще по природе своей далеко не планировщики. Это женщины ломаются, думают, дать, или не дать, придумывают правила трёх свиданий, подбирают наиболее благоприятное время и планируют поиметь не только мужика, но и ещё какие-то следственные бонусы. А вы, мужчины, спонтанны, отдаётесь на волю случая. Увидел, захотел, тр*хнул. Так ведь, котёночек? - Ши-ши-ши, что... что ты хочешь? - Чего я хочу? - театрально повысила я тон голоса, - Это чего ты хочешь? У тебя есть всё. Что ты ещё можешь хотеть? Ладно, я вовсе не хотела ссориться, - примирительно развила я руками, начав расхаживать по кухне и рассуждать в слух, пока Бельфегор медленно умирал мучительной смертью, - Я понимаю, что тебе неприятно. Я хочу того же, чего хочет и любая другая женщина. Хочу, чтобы мой возлюбленный душой и телом принадлежал только мне одной. А для того, чтобы я начала верить в то, что оно действительно так и есть, обручальное колечко на моём безымянном пальце будет неплохим началом. Конечно - брак не факт тому, что ты будешь мне верен, но хотя бы так это будет доказательство тому, что я тебе не безразлична, а следовательно, возможно, ты действительно не будешь шляться по всяким ш*лавам. И не говори о том, что раньше вы, аристократы, браки заключали не в доказательство любви, а ради короны. В этом тоже есть свой резон, поскольку вы это делали в доказательство любви к короне, - я обратила внимания на настенные часы, - Ладно, пора закругляться, а то ненароком яд убьёт тебя раньше, чем предполагается... Поклянись короной, поклянись своим статусом принца, что ты женишься на мне, Бельфегор. Только клянись прямо сейчас, а то яд скоро приступит к парализованию всех, котёнок, ты слышишь, всех твоих конечностей, коры головного мозга, и совсем скоро разорвёт твоё беснующееся чёрного сердечко. Слышишь, как оно панически стучит в твоих ушах? - Хорошо. Ладно. Я клянусь, - почти ослепнув от боли и утратит способность мыслить, еле слышно сказал он. - Вот видишь, не страшно ведь? Только учти, что ты поклялся своей короной, так что тебе придётся исполнить клятву. Смотри не прое*и свою королевскую кровушку, Бельфегор, - радостно произнесла я, взяв пузырёк с противоядием и, сев рядом с ним на колени, вытащила из пузырька затычку и только тут вспомнила, - Ах, да, почти забыла, кивни ещё раз, что клянёшься не убить меня, когда получишь противоядие. Бел, кивай. Тик-так, тик-так, подохнешь ведь. Кивай давай, котёночек. Кивай! Вот так, умничка. Поверхность­ океана снова потемнела и скоро стала прежней, я же смотрела в напрягшееся от злости лицо варийца. Он явно ждал моей следующей реплики. - Ну да, приревновала. С кем не бывает, - пожала я плечами. - Приревновала? Серьёзно? - его терпение, по всей видимости, было на пределе, - Если бы ты приревновала, то кинулась бы на меня с ножом. А здесь ясная картина холодного расчёта! - Эй, ты вообще-то после моего расчёта сломал мне три пальца, два ребра, ударил меня так головой о стенку, что у меня случилось сотрясение мозга, и потом ещё бил, пока я валялась на полу до тех пор, пока у меня не лопнула одна почка… - Только, если ты так всё подготовила, почему не посмотрела в моей одежде коробочку с обручальным кольцом, которое я уже тогда приготовил для тебя? - …Так что за эту выходку я поплатилось сполна, нечего мне высказывать! У меня была веская причина так поступить. - О, ради челюсти, полной зубов, Мина, заткнись! Какие ещё причины? Какой смысл? В твоей жизни нет смысла, разве это не причина того, что ты пытаешься создать его такими вот нетрадиционными методами? - обвёл руками принц сказочный мирок, в котором мы сейчас находились. Мрачное чувство, название которому я не знала, словно цементом начало забивать мне грудь: - И что же мне делать? - Ши-ши-ши, - смех Потрошителя начал накатывать на меня со всех сторон, словно эхо, словно сдвигающиеся стены. Мир, порождённый сновидением, в котором я пробыла какое-то время, закружился вокруг меня бешеной каруселью, все краски смешались в одно расплывчатое пятно, которое постепенно теряя яркость, обратилось в сплошную темноту. Проснулась я сидящей у кровати, без понятия, как перелезла с неё, прислоняясь к ней спиной, и смотрела пустым взглядом в зеркало, обрамлённое чёрными узорчатыми листьями. Некая тень быстрым шагом надвигалась на меня из глубины этого зеркала, о истинной личности которой я могла догадаться только по блестевшему в его руке лезвию ножа. - Бел? - мой слабый голос произнёс его имя, и Потрошитель, сделавший последние несколько шагов ко мне с другой стороны зеркала, замахнулся и со всей силой ударил кинжалом по стеклу. Дальнейшее напоминало один огромный взрыв. Просто зеркало, вернее все зеркала в квартире резко разлетелись на кусочки и выстрелили стеклянными осколками вперёд, создав при этом просто грандиозный шум, который даже я не смогла перекричать, закрывшись руками от этой осколчатой атаки и свалившись на пол. Шум на самом деле продолжался всего несколько секунд, и когда всё стихло, я, с оставшимся в моих ушах протяжным звоном, валялась на полу среди снежной скатерти этих самых осколков и, по-детски ноя и скуля, шептала слова, которые сама не могла разобрать. Нельзя сказать, что появление Бельфегора, объявившегося в моём новом доме почти сразу же после переезда, так уж меня удивило. Поспешное решение вырвать страницу из своего прошлого и начать писать с чистого листа, основа которого крылась в смене обстановки, где ничто уже не будет напоминать мне о пережитой трагедии кроме воспоминаний, которые, к сожалению, невозможно было так же вырвать из головы, должно было понести за собой какие-то вполне очевидные неприятные последствия. Правда, я-то думала, что будут проблемы с работой, поскольку в новом доме, с новыми соседями, которые первое время будут обращаться со мной недоверчиво и которым понадобятся месяцы только на то, чтобы переставать вставать на дыбы в моём присутствии, и без морозильной камеры выполнение моих профессиональных обязанностей обещало быть той ещё морокой, а получилось всё немного иначе, чем я ожидала. Люди думают, что будут счастливы, если переедут в другое место, а потом оказывается: куда бы ты ни поехал, ты берёшь с собой себя. А во мне сидел Бельфегор, вернее, те его частицы, которые при слишком отчётливом их изучении и вследствие помех на волне моего сознания создали мне прекрасную и в то же время ужасную галлюцинацию в виде моего мёртвого жениха. Нет, я и не делала предположений, что это мог быть якобы преследующий меня дух варийского урагана. Я вообще в духов никогда не верила. А людей, которые утверждают, что они видят призраков, терпеть не могу. Никаких призраков никогда не существовало и существовать не будет. Когда человек умирает, он умирает. После смерти нет никакой жизни. Смерть - это смерть. Люди, которые утверждают, что они видят призраков, просто привлекают к себе лишнее внимание, хотят казаться интереснее, чем они есть на самом деле. Люди же, которые верят в реинкарнацию, просто откладывают жизнь на потом, бегут от неё, от реальности, от боли, от " здесь и сейчас ". Поэтому когда в покинутой мной квартире я всё чаще и всё отчётливее начала замечать тень Потрошителя, видеть его облик, слышать его голос, чувствовать его запах и ощущать его присутствие рядом, когда в бессонную ночь, усердно пытаясь уснуть, я чувствовала, как он лежит за моей спиной и смотрит мне в спину пронзительным взглядом, первой моей мыслью было не " я знала, что твой дух никогда меня не покинет ", а " ну всё, приехали, я сбрендила, сиди, я сама открою ". Есть много способов бороться с психическими расстройствами: серьёзный, одинокий отдых, фундаментом которой является внезапная, бескомпромиссная поездка подальше от дома, подальше от знакомых тебе людей и с выключенным телефоном, йога, медитация, попытки наладить душевный баланс при помощи попыток найти золотую середину между ощущениями физическими и ощущениями душевными, иглоукалывание, таблетки, в конце концов, помощь профессионала. Всех и не перечесть. Но знаете, что я вам скажу, от мужских и женских немощей ещё не придумали способа лучше, чем тяжёлый труд. И потому последующее время с тех пор, как я напрасно сменила место жительства, я меняла дома каждые один-два месяца, что в скором времени превратилось из способа продолжить бесполезные попытки убежать от самой себя в способ, как доводить себя до такого физического истощения, что твой мозг в принципе не способен не на какие психопатические выходки и единственная мысль, что остаётся в голове в конце каждого рабочего дня - " спать ". Да, вы правильно поняли, именно " рабочего " дня, поскольку когда на новом месте жительства от того, что появление наблюдающего за мною из мрака комнаты подобно бдительному приведению Бельфегора, нервы мои, продержавшиеся в состоянии крайней напряжённости с неделю, в конечном итоге всё же не выдержали психического натиска, и у меня случился очередной бурный выплеск эмоций с визгами, рваньем на себе волос и... сдиранием собственными руками по всем комнатам домишки обоев и штукатурки вплоть до дубовых панелей, что крылись за ними. Истерика позволила мне немного успокоиться, а чашка кофе с ликёром и сигарета включили ясность рассудка и неожиданно подарили мне святящуюся лампочку идеи в моей голове, когда я стала прохаживаться по тем местам своего прибежища, где в приступе бешенства изуродовала все стены. Идея не была воодушевлённой и будоражащей, которая как вспыхивает, так и угасает, она была осознанной и полной холодной решимости, поэтому на следующий день, вычертив за ночь новый план террасы и гаража, я наняла ребят из строительной компании и начала колоссальное переделывание всего дома на свой лад, сама принялась устанавливать резные оконные рамы, новые перила, засаживать газон свежей травой, сажать цветы, вырывать место под прудик, выкладывать дорожку к парадному ходу, менять черепицу крыши, сам интерьер дома, отковыривать старые половые покрытия и выкладывать новые, и многое, многое другое. Неожиданная задумка превратилась не то, чтобы в хобби, в манию. Я работала над домом как ненормальная с бешеным взглядом вылазяющих из орбит глаз носясь по окрестностям своего земельного участка, словно мне вставили батарейки Дюрасел, причём вставили в такое место, что я не могла присесть. Суматоха, постоянный шум, обед из консервов и заварных супчиков, треньканье телефона насчёт привоза новых строй- и интерьер-материалов­­, звуки сверлящей дрели, - всё это помогало мне отвлечься не только от сентиментальных попыток моего организма решить проблему трагичной потери любимого человека при помощи галлюцинаций, но и от боли, как таковой. В голове были только планы мебельной расстановки, чертежи и визуальное соотношение форм и расцветок. Я работала по двадцать часов в сутки: восемь на мою работу в мафии, остальные двенадцать на переделку дома. В конечном итоге, бросая молоток на пол из-за возмущённых возгласов соседей, что уже глубокая ночь и они хотели бы нормально выспаться перед работой, а я, видите ли, очень шумлю, или из-за того, что не удаётся разогнуть спины, я ползком поднималась в свою спальню и, не раздеваясь, падала в чём была на кровать и усыпала, только моя голова успевала коснуться подушки. Такие физические нагрузки вызывали не только боль в теле, но и мигрень, потерю адаптации, но я на удивление легко со всем справлялась, хотя мой бедный организм с хрупким здоровьем совсем не был заточен под такие моральные стрессы. Однако всё вышеуказанное было, на мой взгляд, гораздо лучше беспросветной депрессии, которая, даю голову на отсечение, вернулась бы ко мне как преданная собака, стоило бы мне только расслабиться на пару деньков. Не уверена точно, сколько времени я прожила в таком режиме. Время и дни недели для меня полностью потерялись на общем плане одержимостью работой. Время я стала считать количеством отреставрированных домов, которые потом продавала, покупала такие же нуждающиеся в ремонте, а остававшиеся деньги от выручки откладывала на потом. Свой первый дом я переделала в нормандском стиле, с арочными окнами, дверями с витражными стёклами и кирпичным патио. Свой второй дом я переделала под стиль Новой Англии, так что в результате он оказался двухэтажный с фасада и одноэтажный с тыла, снесла пару стенок и получила шесть спален, снесла ещё пару стенок и получила четыре ванные комнаты, лестничную площадку обила панелями из сосны. Свой третий дом я перестроила в силе королевы Анны, с пятью спальнями, отдельным входом в гостевой крыло, охранной системой, двумя газовыми каминами и оригинальными решётчатыми воротами. Но больше всего сил и времени я потратила на особняк, который перестроила в старинном английском стиле с восемью спальнями, семью ваннами, четырьмя каминами, большой столовой для приёмов, малой столовой, бальным залом площадью в полторы тысячи квадратных футов на четвёртом этаже, отдельным гаражом на шесть автомобилей, гостевым домиком в саду, открытым бассейном, высокими арочными окнами, каменной террасой, тёмным зеркалом отполированного паркета и белым потолком с замысловатой лепниной с витками. На реставрирование этого дома я потратила все деньги, что накопила до него, добавив в него и большую часть того, что имела перед тем, как начала заниматься ремонтом домов, но всё оно того стоило, так как занимаясь этим особняком, я начала спать через сутки, а в результате его продажи окупила расходы выручкой суммой в неполных два миллиона долларов. Опытные риэлторы, прознавшие о моём " поразительном ", как выражались газеты, таланте, делились на две группы: одни с презрением называли меня неумёхой-самоучкой,­­ поразительность которой заключалось только в её везении и несерьёзному подходу к работе, другие восхищались моей расторопностью и самоотдаче занятию, неожиданно занявшему в моей жизни ни то, чтобы первое место перед личной жизнью, - первое место перед естественными нуждами. Разумеется, мафия, которой я стала уделять всё меньше и меньше времени, вернувшись к исполнению своих профессиональных обязанностей в стиле " тяп-ляп ", как делала, когда только начинала там работать, не относилась ни к одной из этих групп, и была не равнодушна только к одному факту, что я, как по мнению мафиозных авторитетов, решила постепенно уйти от них навсегда, что само собой, было возможно только в случае смерти, так как мафия - это на пожизненно. И тогда впервые за долгое время мне напомнили, кто я есть на самом деле и из чего состою, остановив мой затянувшийся лечебный процесс, ставший для меня лишь очередной болезнью. В то утро я проснулась, как это часто случалось с тех пор, как начала заниматься реставрированием домов, раньше петухов - в половину шестого. Сообразила себе солдатский завтрак - кофе с сигаретой, и чтобы окончательно прийти в себя, включила дэт-метал, жанр музыки, который до встречи с Потрошителем на дух не переносила, но по прошествии некоторого времени прониклась к которому по той простой причине, что начала перед прослушиванием очередной неизвестной мне песни в первую очередь читать тексты, чтобы понять, о чём вопил очередной певец. Я спустилась на первый этаж, чтобы пробрать по списку привезённые вчерашним вечером стройматериалы, и проходя мимо окон без штор, которые мне предстояло подобрать в последнюю очередь, когда главные приготовления для презентации дома будут закончены, и, обратив на его слегка покрывшиеся инеем стёкла мимолётный взгляд, поймав глазами что-то необычное в их внешнем виде, остановилась и ещё с минуту, не моргающим взглядом наблюдая за тем, что привлекло моё внимание, пыталась осмыслить, откуда на улице сквозь исчезающий под лучами восходящего солнца туман появились кружащиеся в воздухе снежинки. Зрелище мягко ложащегося снега на побледневшие от низкой температуры улицы на какое-то мгновение выбило меня из колеи, ведь я до сих пор пребывала в уверенности, что сейчас только начало осени. Нет, серьёзно, я ведь только вот недавно подписывала документы о продаже очередного реставрированного дома, где была указана дата третьего сентября... Или, когда это было?... Я посмотрела на чашку с горячим кофе, испускающим влажный пар, словно впервые её увидела, и неожиданно поняла, что с некоторых пор, просыпаясь, или приходя домой, шла ставить чайник прежде, чем включать компьютер, или начинать заниматься своими обыденными делами. " Что, уже зима? " - зависнуть над этой первооткрывательско­­й, точно Америка, мыслью мне не дал звонок в дверь, разлившийся по прихожей искореженной симфонией Чайковского. Это меня немного удивило. Наверное, любой нормальный человек удивился бы неожиданному приходу гостей в начале шестого в воскресенье, но моё удивление строилось лишь на том, что время я уже давно начала измерять приходами рабочих и привозкой заказной мебели, которую обычно мне доставляли не раньше семи часов утра. О приходе ночи я ориентировалась по приходе возмущённых соседей, которые обычно у моего порога появлялись часов в одиннадцать вечера, не позже, сдерживая такт, не смотря на то, что сами приходили по причине того, что шум в моём доме не давал им уснуть. Так моя жизнь, некогда состоявшая из двадцати четырёх часов, разбилась на два часа: на семь утра и на одиннадцать вечера. Всё остальное происходило вне времени. На пороге моего дома оказался, как вы наверное уже догадались, Франческо. Если остальных членов Варии я не видела с похорон Бельфегора, то этот парень, появляющийся только на определённых этапах моей жизни, точно смена сезонов года, давал мне возможность осмыслить настоящее. Но и его я не видела уже с тех пор, как впервые сменила место своего жительства. Оставалось только догадываться, что такого случилось в моей жизни, что он опять решил меня об этом проинформировать. - Вы читали сегодняшний выпуск? - стоило мне только открыть дверь, как Франческо, обернувшийся ко мне лицом, тут же продемонстрировал заглавную страницу недельной городской газеты новостей Рима. Забавное начало... Знаете, когда случается так, что от человека бывает ни слуха, ни духа по нескольку месяцев, всегда думаешь, что встретившись с ним снова, он изобразит восхищённое удивление и с возгласом " сколько лет, сколько зим ", или его аналогом, подойдёт к тебе с распростёртыми в объятье руками и приобнимет, или хотя бы похлопает по плечу. Но на деле большинство таких встреч начинаются так, будто вы и не расставались. Почему-то вспомнился старый, но актуальный анекдот, когда два приятеля, не видевшиеся несколько лет, встретились в продуктовом магазине и один, приняв облик того же самого восхищённого удивления, о котором говорилось выше, подошёл к старому приятелю и поинтересовался, как жизнь и что нового. " Да вот, молоко зашёл купить... ", - сказал ему тот в ответ. - Фран, сколько... - начала было я, но меня перебили: - Третья страница, вот, взгляните, - зеленоглазый офицер Варии без приглашения вторгся в мою находящуюся в стадии ремонта временную обитель и, не подождав, пока я закрою дверь, в которую тут же из-за сквозняка в доме, маленьким ласковым вихрем на серебряных ступнях в сопровождении снежинок вошла прохлада, ткнул мне газетным изданием в лицо. Немного обескураженная такому неожиданному приходу варийского иллюзиониста и его не менее неожиданным поведением, я в лёгкой прострации закрыла входную дверь, в последний раз взглянув на снегопад словно слепой, которому недавно пересадили роговицу и который спустя немыслимое количество времени, наконец, увидел своё отражение в зеркале, и, обернувшись к Франу, переняла из его немного покрасневших от холода ладоней римский вестник. Хоть я сразу же демонстративно и принялась просматривать заголовки новостей, даже отставив на подоконник чашку с кофе, куда уже перед тем, как открыть ему дверь, поставила пепельницу с дымящейся сигаретой, глаза мои то и дело поднимались от газеты, на которой я не различия и буквы из напечатанных слов, к Франческо, изучая его внешний облик. Всё та же варийская форма, в которой я видела его последний раз, если не считать прибавившейся к ней куртки, которая по всей видимости являлась такой же " тёплой ", как и выглядела, и первым делом отметила про себя, что сегодняшней ночью варииц не спал. Вероятно, сразу же после ночного задания он отправился ко мне ( над тем, как он тут же сообразил, где я живу, я задумываться не стала, в конце концов к делу это не имело ни какого значения, знай он всё это время о моих беспрестанных перемещениях по всему Риму, или узнай только этим утром от какого-нибудь информатора, которого поднял ни свет, ни заря с постели в связи со срочным заданием ). Я так же знала, что газетные ларьки в Риме открываются не раньше семи, так что вероятнее всего он наткнулся на эту газетёнку по дороге в Варию, или просто решив прогуляться по утреннему городу, и как-то договорился с продавцом о том, чтобы тот продал ему её немедленно. А может просто напугал его, и торговец отдал газету бесплатно... Во внешнем виде Франческо не было никаких изменений, разве что в его глазах, в вечном пустыне молчания и мировой скорби которых я обнаружила подобно миражу возникшее чувство, которое прежде мне не выдавалось возможности обнаружить. И только тогда, поняв, что раз что-то смогло так мощно на него повлиять, что объявилось это самое чувство, я углубилась в газету. Обычно итальянские вестники я не читала, отдавая предпочтения русским издательствам, хоть последний раз в России и была около пятнадцати лет назад и в большей степени считала себя итальянкой, чем русской. Просто русские газеты делали из меня набожную, поэтому я их читала - ради этого дивного ощущения. Читала и всё сильнее убеждалась в том, что Русское государство обладает тем преимуществом перед другими, что оно управляется непосредственно самим Господом Богом, иначе невозможно объяснить, как оно существует. Начав просматривать заглавную страницу римского газетного недельного выпуска, я взяла уже наполовину истлевшую сигарету и продолжила курить. Очень зря... Ведь после того, как вычитала напечатанный увеличенными буквами заголовок " Потрошитель вернулся " поперхнулась, и едкий сигаретный дым обжёг мне горло, заставив начать откашливаться. - Ч...что это?! - забыв и про сигарету, и про газету, я теперь с удвоенным вниманием выразительными глазами, выразительность которых так не смогла бы подчеркнуть ни одна разрекламированная тушь для ресниц, уставилась на иллюзиониста, ожидая, вернее требуя своим взглядом сиюсекундного ответа. - То, что написано, - по тону голоса Франческо не было понятно, доволен ли он моей реакцией, или нет, - Некто неизвестный, вдохновлённый " искусством " Бел-семпая, решил воскресить легенду о неуловимом итальянском Потрошителе. Я с остервенением открыла третью страницу, где о произошедших вчерашних жестоких убийствах с ярко подчёркнутым стилем работы Потрошителя было написано подробнее, и, прочитав описание с места преступления, поняла, что в моём кофе определённо недоставало ликёра: - Но это же не возможно! Никто не в состоянии так инсценировать преступления, совершённые Бельфегором! Никто кроме него самого не сможет так... - Согласен, но поскольку Бел-семпай мёртв вот уже больше полугода... - Что?! - почти крик. - Минерва-сан, Бел-семпая похоронили в июле 2011 года, - мягко сказал Франческо, и огонёк в его глазах погас, они приняли свой обыденный вид, - Сейчас январь 2012-ого... Я села. Просто опустилась на стоявший около двери стул, один из элементов долгожданного интерьера для комнаты отдыха, который привезли вчера утром, и бессмысленным, ошалевшим взглядом уставилась куда-то перед собой в одну точку, на самом деле не видя ничего. Январь. Семь месяцев. Примерно 213 суток. Около 5112 часов. Столько времени прошло с тех пор, как я потеряла своего любимого человека, своего милого принца, своего обожаемого жениха, своё сердце... Эти цифры просто не укладывались в моей голове. На что я потратила всё это время со дня его смерти? На бессонницу? На депрессию? На, мать её, четвёртую стадию горя по модели понимания горя доктора медицины Элизабет Кублер-Росс?! Я отказывалась в это верить. Перед моими глазами заплясали чёрно-белые точки, а в уши словно напихали ваты, так что я не слышала ни слова, сказанного Франом после того, как он сообщил мне, сколько времени уже оказывается прошло со смерти варийского урагана. Мне потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить, как дышать. - Минерва-сан, вы в порядке? - когда мне, наконец, удалось немного прийти в себя, голос Франческо всё же прорвался сквозь морскую пучину молчания, сдавившую мне грудную клетку. - Да, да Фран, - я перевела дыхание. Чёрно-белые точки исчезли, их сменило ощущение того, как мои глаза наполняются слезами. Вот оно опять, это ощущение, с которым я боролась столько времени, закрывая глаза и затыкая уши, не видя и не слыша настоящего. - И что? - я глубоко вздохнула, стараясь не расплакаться в присутствии Франческо, - Что вы собираетесь делать с этим инициатором? - Пока мы планируем только понять, кто же он такой, - словно отмахнулся от моего вопроса Франческо, и тут же его взгляд стал конкретнее, он сконцентрировался на мне, - Минерва-сан, вы ничего не хотите мне рассказать? - Что? О чём ты? - за бутылкой ликёра надо было встать и пойти на кухню, что мне пока было не по силам. Зато вот сигареты были с собой, в кармане махрового халата. Так что пока я ограничилась ими, вытряхнув из пачки одну пахучую сигаретку и закурив её. Всё же все мы самоубийцы, как не крути. Мы жертвуем своим здоровьем ради ощущений. - Что вы делали вчера ночью, Минерва-сан? - намёк Франческо стал отчётливее, и меня как током тюкнуло, разряд которого молниеносной стрелой долетел до сердца и завёл его точно устаревший механизм. - Ты что, решил, что я...? - Я ещё пока ничего не решил. Но, согласитесь, если не считать меня, или вас, никто не был настолько близок к Бел-семпаю, что мог бы изучить его работы так... глубоко. - Но если так, может это ты и...? - Вчера ночью я был на задании, Минерва-сан. С Леви А Таном. Всё время. - Ну а я вчера..., - начала было я, но осеклась, поняв, что не помню, что я же делала вчера ночью. Да что там, я только сегодня осознала, что уже разгар зимы и что прошло более полгода со смерти Бельфегора. - Я..., - я тщетно пыталась вспомнить, что делала вчера, что делала позавчера, что делала последние семь месяцев. В моей памяти образовался пробел, он был как глубокое чёрное, манящее ничто, как бездна, в которой пропали все мои воспоминания, вся я. - Минерва-сан, - если бы я не была так обескуражена, я бы решила, что в голосе Франческо мне послышались соболезнования и жалость, - На дне каждой души есть осадок, и не дай Бог его кому-то взболтать. Я это знаю из-за Бел-семпая. Я видел, что с ним случалось, когда проливалась королевская кровь, наполненная воспоминаниями о Расиэле, о его первом убийстве. Я не хочу этим вас упрекать, или давить на вас, просто когда вы всё же вспомните, позвоните. Хорошо? - Ладно, - я всё ещё смотрела куда-то в сторону, старательно затягиваясь сигаретным дымом. Франческо кивнул и, не попрощавшись, ушёл. Я осталась сидеть на месте, глотая слёзы. Словно ночной воришка где-то бесшумно продувал холодный ветер, которого можно было только почувствовать. Меня легонько овевало его глубокое дыхание, принося такое же глубокое безразличие к себе самой и ко всему, что происходило в мире. Я безрезультатно пыталась понять только две вещи: как произошло так, что то, за что я держалась в своей жизни словно за единственную веточку, не дающую мне скатиться в пучину бесстрастия и бесцельного существования, умерло прошлым летом, и куда делись все мои воспоминания со времени его смерти? Бел часто говорил мне, что я зависима от двух вещей: от алкоголя и от собственных ощущений. Так он, например, упрекал меня в том, что за своей любовью к любви я часто забывала о нём самом, что он для меня был лишь поводом. И так, например, он объяснял мне то, что иногда я путалась во времени и в этих самых чувствах, и тогда обращалась к нему с двумя вопросами - " почему? " и " как? ". В моей голове явственно зазвучал мой собственный голос и голос принца, вырывающий страничку из моего прошлого: - Ши-ши, ты меня ведь даже не знаешь ещё толком. Мы лишь развлекались вместе, убивали время, людей и своё здоровье. У нас состоялась всего парочка стоящих диалогов и бессчётное количество секса, а ты уже решила, что я твоя судьба... Наивно как-то. - Да, я и не отрицаю. Но ответь мне пожалуйста вот на что, Бел, если бы ты всю жизнь прожил, питаясь одним только безвкусным тофу и вдруг попробовал восхитительное тирамису, ты бы захотел вернуться к первому, тебе бы это всё ещё продолжало бы нравиться? - Ши-ши-ши, то есть я для тебя, исходя из твоей теории, тирамису. - Да. Вот видишь, как оказывается просто понять женщину. А меня понять ещё проще. Я просто завишу от некоторых вещей, таких как, например, кофе, сигареты, алкоголь, книги, ты. Тут даже не надо напрягаться что-то понять. Это обычная зависимость. А у зависимости не бывает причин, она просто приедается твоему телу и душе, и всё тут, а дальше живи с ней, как хочешь. Вернее, как можешь... - Но ведь всё, что ты только что перечислила, не зависимости, а привычки. - Бел, когда у тебя сигареты и бухло кончились, а на новые либо нет денег, либо сходить за ними лень, ты как себя чувствуешь? - Ши-ши, ну не то, чтобы совсем хорошо, но и не совсем плохо. Сигареты мне нравятся, с ними жизнь становится чуточку лучше, но и без них прожить вполне можно. - Вот. Это называется привычка. А я без них, без алкоголя и без тебя на стенку лезу, волосы рву, в депрессии валяюсь, плесенью от апатии к миру покрываюсь. Это и есть зависимость. Поэтому не надо меня убеждать в том, что я ошиблась, остановившись на тебе. Не знаю, может тебе и впрямь легче живётся с мыслью, что тебя никто не любит, ибо по другому трактовать твоё поведение я не могу, но, пожалуйста, не надо доказательств отсутствия моих чувств к тебе. И слышать ничего не хочу! Любовь не терпит объяснений и причин, она просто либо есть, либо её нет. Всё. Сменили тему. - Ши-ши, ты ненормальная. - Ненормальная? Я? Из-за того, что люблю тебя? Хотя, ладно, не стану спорить. В конце-концов, и мир-то без психопатов был бы ненормальным. Он никогда не верил, что я действительно его люблю. Когда я произносила слова любви, он раздражённо велел мне заткнуться, обрывая мои крылья до окровавленных костей страсти, на которых они крепились к моей спине. Я не винила его за это. Как и все люди, повидавшие в своей жизни слишком много насилия и боли, он уже был безразличен к будущему и не чувствовал настоящего. Я тоже когда-то верила, что когда кто-то искренне мне скажет " я тебя люблю ", я уже не поверю в эти слова. Но я сама не могла их не говорить ему. Это было всё ровно, что сдерживать крик боли, когда тебе на живую и без наркоза ампутируют ногу, мне было просто необходимо делиться своими эмоциями, иначе они просто разорвали бы меня в клочья. И чем чаще я говорила ему это, тем меньше он верил в то, что я говорю... Когда от сигареты остался только бесполезный окурок, который я оставила в пепельнице, словно бы это было чьё-то безжизненное тело, которое сгрузили в общую братскую могилу рядом с остальными такими же ненужными бачками, и я, осмотрев прозревшими глазами бессмысленный пустой дом, контролирующий какое-то время мои эмоции точно литий, задала себе один конкретный вопрос " что вообще я здесь делаю? " и, не получив на него обоснованный ответ, пошла, переоделась в тёплую одежду, захватила с собой бутылку кальвадоса и, выйдя на улицу, на какой-то миг остановилась на дороге, не зная, куда мне идти. Каждому человеку нужно какое-нибудь хобби - якобы с целью " выйти из стресса ", - но ты-то прекрасно понимаешь, что на самом деле люди попросту пытаются выжить и не сойти с ума. И, отказавшись от такового, я теперь просто не знала, что мне делать дальше. Вся моя жизнь вновь наполнилась пустотой. Наверное, для этого всем нам и надо это становление, учёба, работа, друзья, семья - чтобы просто тратить отпущенное нам для жизни время на что-то, чтобы ближе пододвигать свой конец. Ведь иначе можно просто однажды выйти на улицу зимним утром, остановиться где-то на дороге, и, не зная, что делать, простоять там до тех пор, пока не откажут ноги. Я свернула налево и пошла, куда глаза глядят. Хотелось просто идти и идти, пока не стисаешь ноги до крови, уйти от всего, от себя самой в первую очередь, но зная, что это не возможно, я прихватила с собой бутылку яблочного бренди, чтобы мне хоть на какое-то время почудилось обратное. Утро медленно превращалось в день, и солнце уже развешивало свои золотые гобелена на стенах домов. Снег прошёл. Маленькое, тончайшее хрустящее покрывало, что он оставил за собой в качестве напоминания, быстро растаяло под этим солнцем. Без прихода Франа сегодняшним утром, я бы уже, наверное, вовсю трудилась над своим очередным проектом, но теперь он, а вместе с ним и телефон, и деньги, и документы, всё осталось позади. С собой я взяла только себя и сорок градусов хорошего настроения. Я шла всё дальше, и от отчаяния, наполнявшего меня, в голову мне стали приходить совсем уж непостижимые мысли. Мне хотелось специально ввязаться в драку, хотелось нажить себе хотя бы одного врага, хотелось стать причиной автокатастрофы, хотелось поджечь полицейский участок, или заняться политологией серьёзно, насколько это было возможно, чтобы возродить в себе Гитлера, Сталина и Наполеона, чтобы завязать Третью мировую войну, чтобы ввязаться в жизнь, чтобы жить. Но мысли всё сменяли одна другую, одна другую сменяли минуты и часы, и вот я была уже свидетелем гибели дня, где-то за городом идущим прямиком по железнодорожному пути. На рельсах играл красноватый отсвет заката, словно по ним промчался поезд и оставил кровавый след. Мне представлялось, как поезд проедется по мне, и этот кровавый след оставлю я... Кальвадос закончился, и теперь я с разочарованием через горлышко наблюдала дно пустой бутылки. Не смотря на то, что моя жизнь была раскрашена в одни лишь оттенки чёрного, где маленькие белые точки счастья и красные страсти способны были лишь подчеркнуть окружающий их мрак, моим любимым цветом, сколько себя помню, всегда бык синий. Джинсы, алкоголь, трупы... - Эй, дамочка, - градус сильно шибанул по голове, да к тому же и за городом, где воздух становился чище и свежей, и я не сразу обратила внимание на направляющегося ко мне человека в рабочей форме, который вероятно собирался у меня спросить не номер телефона, а какого чёрта я гуляю по рельсам и не надоело ли мне жить. Надоело. Но это едва ли будет иметь значение. - Вы что, сумасшедшая? Вы знаете, что ходить по железнодорожному пути опасно? - остановившись передо мной, начал отчитывать меня мужичок в форме. - Ши-ши, а вы знаете, что заговаривать с сумасшедшими опасно? - перед моими глазами всё немного расплывалось, и я не очень-то крепко стояла на ногах, но, немного обернув голову, обнаружила стоявшего по правой стороне от меня Бельфегора в своей обыденной варийской одежде, - Зачем ты его вообще слушаешь? - спросил самый что ни наесть настоящий, от выражения " во плоти ", Потрошитель, обратившись уже ко мне. - Не знаю, - ответила я ему, расплывшись в идиотской улыбке, теряя связь между реальностью и вымыслом. - Тогда, я официально сообщаю вам, что..., - договорить мой собеседник, который по всей вероятности решил, что этот ответ был адресован мне, так и не успел. Фыркнув и задорно ухмыльнувшись, Бельфегор резко вытащил из внутреннего кармана пальто ножик и парой неуловимых росчерков распорол тому живот вдоль и поперёк. Долей секундой позже оттуда вывалились кишки, а сам мужчина мёртвым грузом упал на землю. Бельфегор исчез, оставив в моей голове эхо своего смеха. Эхо своего смеха в голове, и свой идеально заточенный кинжал, с которого капала свежая кровь, в моей руке. Железнодорожный путь в нескольких километрах от Рима. Семь месяцев со дня смерти Бельфегора Каваллини.