"Ветры дуют не так, как хотят корабли"

Тора разбудил басовитый гул влетевшего в окно шмеля. Калиф приподнял голову и огляделся в поисках виновного, нарушившего его сон. Через минуту Тор сообразил, что что-то не так. Чего-то не хватало. Он посмотрел на пустую часть кровати и увидел, что его наложник куда-то исчез. Это удивило Тора. Ещё никто не смел самовольно покинуть его ложе. Воистину, это был самый странный раб! Но куда он мог пойти, не зная дворца? Тор почесал затылок, взъерошив волосы. Он встал и прислушался. Было подозрительно тихо, даже шмель больше не подавал признаков своего существования. Тор выглянул за занавес и обшарил взглядом коридор, потом спустился по ступеням в купальню. Мало ли, может, с рабом что-то не так после первого раза, и ему понадобилась ванна? Тор действительно нашёл его именно там. Голова юноши безжизненно свешивалась через край, чёрные волосы рассыпались по лицу, обнажив белую шею и плечо, всё остальное было сокрыто потемневшей от крови, застывшей водой. Тор скрипнул зубами. Мальчишка, скорее всего, безумен, раз решился на такое! Зачем нормальному человеку убивать себя? Разве с ним обошлись грубо или жестоко? Что могло заставить молодого раба искать смерти? Тор бросился к медному чану и прижал пальцы к вене на шее Локи. Перед глазами мелькнула вспышка, затаившееся прошлое безжалостно напомнило о себе. Его отец лежал на залитом кровью мраморном полу. Кровавые разводы от тела тянулись издалека — тяжелораненый мужчина полз из последних сил в сторону спальни своего сына, надеясь защитить. Тор сам проснулся от шума во дворце: звенело оружие и раздавались крики. Он быстро спрятался в комод для одежды. Разгорячённые пролившейся кровью воины не стали тщательно обшаривать детскую и быстро ушли. Когда всё стихло, Тор выбрался из своего укрытия. Он вышел в зал, где и увидел тело своего отца. Тор медленно подошёл к нему и присел на корточки. Один лежал на спине, запрокинув голову, выставив вверх заострившийся кадык. Светлые волосы и бледное лицо были усеяны кровавыми сгустками. Тор впервые видел столько крови, и она всё ещё вытекала из-под тела Одина. Мальчик прикоснулся дрожащими пальчиками к его мощной шее. Он не смотрел на лицо отца, это было слишком страшно, он смотрел только на шею, потому что на ней не было крови. Всё вокруг было залито красным, а шея выделялась, как чистый островок, покрытый только золотистым загаром. Под пальцами не чувствовалось упругое биение вены. Тор понимал, что это означает. Ему было одиноко и страшно. Он чувствовал, что сейчас расплачется, но даже перед мёртвым отцом ему было стыдно дать волю слезам. Он просто завыл, кусая губы и кривя лицо, но глаза защипало и вместе с солёным всплеском вырвавшегося наружу вопля, слёзы получили свободу, вперемешку с хриплыми рыданиями, заливая щёки. Лицу стало очень мокро и горячо. Кто-то рывком поднял его и поставил на ноги. Развернул в противоположную сторону от трупа. Тор посмотрел вверх. Это был визирь с потемневшим лицом, полным ярости. Тор посмотрел чуть ниже. Грудь Эфеса Нирдаи была оголена, халат разорван и покрыт бурыми пятнами крови. Окровавленная сабля зажата в руке со вспухшими от напряжения венами. Тор взглянул визирю в глаза и онемел от ужаса. Он знал, что боль от удара сабли очень сильна. Ему не хотелось умирать, он ведь просто маленький мальчик, но дети в этой стране всегда заложники кровавых драм. Визирь больно сдавил пальцами его плечо и потряс. Тор инстинктивно хотел вырваться, но не позволил себе. Это трусость. Раз он должен разделить судьбу отца, то его рассечённое ударом сабли тело будет лежать с ним рядом. Один всегда рассказывал ему на ночь о том, куда попадают люди его племени после смерти. Это место называется Валахэйл. Там есть огромный светлый зал, где его встретят все ранее умершие родные. Они осудят его за трусость. Ещё там будут высшие боги и богини, а ему не хотелось краснеть перед ними за недостойное поведение. Маленький Тор каждый раз представлял себе всё это очень ярко. Сейчас видение опять поплыло перед глазами и это успокаивало, придавало сил. Тор с трудом разжал зубы. - Бей, собака, и я умру с честью! - выкрикнул он в лицо визирю, стиснув ладони в кулаки, так, что костяшки пальцев побелели. Визирь внезапно отшатнулся от его крика. Потом занёс руку и хлёстко ударил Тора по щекам. Слёзы вновь превратили его в испуганного, убитого горем ребёнка. Визирь прижал наследного принца к своему драному халату, и тот размазал слёзы по покрытой запёкшейся кровью ткани. - Мой принц, ты в безопасности, - приговаривал Нирдаи, поглаживая ребёнка по вздрагивающим плечам. Когда в наполненной кровью ванне Тор увидел худое тело с посеревшей до пепельного оттенка кожей, вдохнул густой насыщенный запах отчаяния и смерти, его тоже словно резануло по собственным венам, вызывая тупую боль под кожей. Осознание, что этот юноша умер, было первой мыслью, с отдачей ударившей по нервам. Проглотив солёный ком в горле, Тор совладал с собой, хотя глаза заволокло туманом. Он не думал сейчас, почему ему стало так жаль какого-то раба, которого он и познать толком не успел. Приложив пальцы к шее Локи, он почувствовал сначала только холод липкой кожи. Судорожно выдохнув, Тор хотел встать и позвать слуг, чтобы те убрали и предали погребению тело, но пальцы словно кольнуло, когда они вдруг уловили тихую вибрацию под тонкой кожей. Сколько же его воспитывали, делая акцент на происхождение. Годы обучения и науки вести себя, как подобает истинному правителю. Кошмарные правила этикета. Они обязывали стать безэмоциональным самовлюблённым болваном. Его учили не проявлять тёплых чувств к тем, кто ему не ровня, особенно это касалось наложниц и слуг. Но Тор всегда был прост в своих желаниях и великодушен, он не испытывал потребности подминать под себя, унижать, язвить. Он держал требуемую дистанцию, но всегда лично занимался разбором бумаг с прошениями от своих подданных. Он не утратил способность сочувствовать, хотя был довольно избалован. Его сердце сжалось от прилива нежности к этому глупому существу, что неразумно хотело лишить себя жизни. Окунув руки в отвратительно пахнувшую воду, грязно выругавшись от омерзения, он сам достал тело раба и, не раздумывая, понёс к врачу. Тор держал пастельный рисунок чудесных длинных пальцев на своей ладони, казавшейся теперь ему огромной по сравнению с узкой рукой наложника. Бледно синеватый оттенок, прохлада, как от прикосновения дорогого фарфора, леденили кожу Тора. В груди становилось тесно, едва взгляд перемещался на заострившиеся черты лица, запавшие зловещими кругами под глазами тени, на тонкую нить губ, таких близких и далёких от него одновременно. Впервые калиф с интересом смотрел на своего раба. Локи был полностью его собственностью. Визирь побелел и затрясся, когда узнал о случившемся. Это был провал, нет, хуже, — это был проступок, за который расплачиваются собственной жизнью. Так хорошо спланированный план рухнул из-за собственной недальнозоркости! Ни один раб, привезённый из самых дальних стран, даже незнакомый с правилами, никогда бы не решился покончить с собой, да ещё выбрав такой, мягко говоря, неудачный момент. Сначала он должен лично казнить провинившегося раба и принести калифу на подносе его голову, а потом должен сам положить рядом свою. Решит ли калиф лишить его жизни за нанесённое оскорбление или заточит в темнице, визирь не мог предугадать. Но Тор остановил рвавшегося распластаться ниц визиря. Успокоил объятого ужасом чиновника ничего не значащими словами, что подарок пришёлся ему по душе, и попросил больше не беспокоиться. Локи останется под присмотром врача столько, сколько потребуется для его выздоровления. Потом он сам будет распоряжаться его судьбой, на то он и подарок. Эфес Нирдаи низко поклонился. Нависший над ним рукав смерти отвело в сторону, правителя заинтересовал непохожий на других раб. Радость переполнила визиря, и он ловко приник губами к руке калифа, совершенно искренне выражая свой восторг, чем вызвал брань со стороны Тора и в тот же момент дружеское похлопывание по спине. Локи был без сознания несколько дней, он потерял много крови, но не перешёл в мир теней. Его душа не стремилась найти вечного пристанища, это разум не вынес смены реальностей. Сердце слабо трепыхалось в груди. Локи пролежал больше недели неподвижно. Над ним хлопотали лучшие врачи, отпаивая травами, помогавшими восстановить недостаток крови в теле. Потом он пришёл в себя. Уже несколько дней Локи лежал, уставившись в потолок. Когда он пришёл в сознание, ужас сменился апатией. Он жив... Ну и что? Ему всё равно. Всё равно. Его накажут... Всё равно. Его умертвят каким-нибудь варварским способом... Всё равно! Он наглухо забаррикадировал все свои чувства. Хоть четвертуйте, хоть вешайте, хоть жгите огнём, этот мир больше не причинит ему боли. Иногда он выныривал из своих холодных грёз, разбуженный ощущением возникшего рядом с ним тепла. Оно шло от светловолосого великана. Локи позволял держать себя за руку. Он не забывал, что он вещь, которую купили и продали. Пусть хозяин насладится своей покупкой. Только товар уже обесценился: он не покорный и не бунтарь; он не шлюха и не девственник; он не подчиняющийся и не отдающийся с вожделением. Товарный вид, как сейчас сам себя оценил бы Локи, никакой. Он исхудал, практически потеряв аппетит и отказавшись от пищи, его руки покрыты безобразными шрамами, да и лицо наверняка выглядит ужасно. Зачем с ним возятся, когда давно можно было закончить то, что он начал? Зачем к нему приходит этот увалень, с простецкой участливостью заглядывавший в глаза? Что он там хочет увидеть? Страх, сожаление, стыд? А ему теперь всё равно. Однажды Тор присел рядом и сказал: - Tapā'īṁ ṭhīka lāgi dēvatāharūlā'ī rūpamā khusī khānē śurū chaina bhanē aba, tapā'īṁ sthira mā alchī Mare jastai jhūṭō rōka chaina, ma kuṭapiṭakō, ra tyasapachi yahām̐ khāna bādhya chu yō cikana ra fr banā'una hunēcha! (если ты сейчас же не начнёшь есть, как угодно богам, чтобы выздороветь, не перестанешь лежать, словно ленивая кобыла в стойле, я тебя поколочу, а потом заставлю насильно съесть вот этого цыплёнка и фрукты!) У Локи запершило в горле. Он всё прекрасно понял. Опираясь руками о постель и морщась от боли, он сел. Зелёные глаза внезапно полыхнули огнём. - Ma Lōkī, chōrā Lafeysona, āphnō āmā hum̐, ra ma sabai spaṣṭa mā paravāha chaina? (я — Локи, сын Лафейсона, мать вашу, и мне плевать на всё, понятно?) Тор с удивлением уставился на него. Изумление, отразившееся на его лице, было неподдельным и удивительно долгим. Локи начал думать, что верзилу хватил удар. Но тот "отмер" также внезапно, как и словил столбняк. - Ma Tōr, Odin chōrā. Mī tapā'īṁ ēka dāsa lāgi pani sāhasī chauṁ. Tara malā'ī yō ruci! (я —Тор, сын Одина. а ты слишком смел для раба, но мне это нравится!) - Ani ma ē'uṭā dāsa hō'ina. Tapā'īṁ kabjā garēkō cha bhanē, bēcna, āphnō harēka icchā pūrā majabūra, kurā sēvā garna niyukta gariyō, pahilē nai ahaṅkārī hum̐dai ma niḥśulka ra garva bhitra dēkhi bha'ēnan bhannē viśvāsa? Chōṭō adūradarśī! (я не раб. если вы меня схватили, продали, назначили служить вещью, заставив выполнять каждую свою прихоть, то уже самонадеянно верите, что я от этого перестал быть внутри свободным и гордым? очень недальновидно!) - сказал Локи. Он вызывающе уставился на Тора. - Следовало сначала сделать мне лоботомию, чувак. Я могу стать твоей игрушкой, но ты получишь только то, за что заплатил, - добавил он на своём языке. Вот теперь Тор был полностью очарован своим наложником. Глаза блестели, словно только что омытые кристально чистым дождём листья Чинара, персиковый румянец тронул щёки, сделав тонкую кожу на скулах словно светящейся изнутри. Растрёпанные чёрные волосы, спадавшие на плечи, подчёркивали не только их хрупкость, но и горделивость. Он не напоминал того забитого раба, которого Тор увидел впервые, не способного даже раскрыть рот. Таким он нравился Тору ещё больше. Сейчас он его не вожделел, а восхищался, упиваясь красотой. Это тонкое тело, эти изящные изгибы, осанка, изворотливые бёдра — всё в Локи было прекрасно и требовало немедленного почитания. Из каких бы далёких земель не появился этот юноша, он определённо был ровней самому калифу. Тор поднялся. Локи задрал лицо вверх. Как поступит сейчас этот варвар: ударит его за наглость или сразу шею свернёт? "Мне всё ра..." — мелькнуло и погасло в голове, ибо теперь удивляться настала очередь Локи. Тор встал на колени и быстро сгрёб руки Локи в свои большие ладони. Локи вскрикнул от боли: мужчина сорвал с его пальца кольцо с опалом, швырнув его в сторону, и содрал кожу. Локи тихо зашипел сквозь зубы. Тор поцеловал ранку, деликатно прижавшись к ней губами. Потом отодвинулся, что-то прикидывая в голове. Оглядев Локи так, словно мерку с него снимал, Тор так же внезапно вскочил на ноги. - Bhōli, ukhu! (до завтра, сахарный тростник!), - произнёс он, уходя, оставляя юношу в полном замешательстве.