Боги тоже люди

Этот тяжкий смрад разложений Тони будет вдыхать, будто священный аромат благовония. Он приводит его в восторг, он пахнет целебной силой и увядшими розами — кровавый дурман. Так пахнет сам умерший Бог. Сквозь полуночное свечение и сетку дождя он, будто загипнотизированный любимым телом, будет улыбаться впервые так искренне и честно, как не умел до этого. Впервые он чувствует свободу так близко, впервые он, разорвав стальные оковы, будет благодарен этому миру. Ему так хочется сбежать из собственного тела и превратиться в прах, чтобы больше не искать способов встреч с любимым, чтобы навсегда с ним остаться рядом. Или, может, превратиться в ливень и смыться с проклятой земли? А, может, сбежать в туман и укрыться там от всех или улететь вместе с ветром? Но ночь, подкравшись сквозь грязь, учуяв запах гнили, будто из самого ада явится на казнь и дотла спалит в памяти картину одного безумия. Без лишних слов, без последнего желания Тони чиркает спичкой и, словно дьявол, сгорает в костре собственного разрушения. Вокруг жалобные стоны деревьев под тяжелыми натисками ветра, бесконечное шуршание растительности и языки пламени... Уставшая природа, пропитанная кровью и пылью. Запах гари прижился в самом сердце этого проклятого места. С черных веток незаметно осыпается прах. Кажется, здесь всё уже давно задохнулось и замерло. Обретая — мы жертвуем. Жертвуя собой — мы оставляем выжженную любовь.

***

Открывая сердца другим людям, мы пускаем их внутрь, в себя. Мы разрешаем им блуждать по самым отдаленным уголкам собственной души, показывая во всей красе, как она пульсирует, медленно умирает и кровоточит. Эти капли похожи на червей, которые выползли, почуяв влагу, они душат изнутри и нажимают на все органы, ползают по кишкам и разъедают тимус, отчего мы часто испытываем дискомфорт в легких. Ему ли не знать, как это противно, когда копают в твоем личном лабиринте. Когда пытаются понять суть самых бессмысленных твоих ночных монологов, когда выпытывают причины несостоявшихся встреч. Они пытаются отыскать океан за обычной ванной или Париж на теплотрассе. В такие моменты, как сейчас, особенно сильно хочется задержать ход событий и застыть перед этим ненавистным кабинетом с табличкой на двери, в которую неоднократно плевался. Сейчас он зайдет внутрь, и доктор Эйбрамсон устроит очередную вакханалию в головном мозгу Тони — нырнёт в его личный океан и черпаком холодного разума украдёт оттуда немного воды. В сопровождении хриплого противного кашля выльет её в свой личный блокнот, чтобы не утратить столь ценную информацию. А Тони, лежа на скрипучей койке напротив врача, будет всматриваться в суицидальный потолок и, под хруст позвонков, бороться с чернильным дождём Эйбрамсона. И в ловушке густых капель и немых ветвей противоречия, которые чернотой заваливают его голову, он однажды сам закаркает. Будто сидя на чемоданах с личными проблемами парня, доктор с крестом в руке и с важным видом будет ломать и без того хрупкую конструкцию воображения с ненадежными стропилами и мрачным фасадом. Идеальная деструкция личного Сайлент Хилла. — Тони, налить тебе чего-нибудь? — интересуется доктор. — Заварите мне чай из вырванных листьев книги. — Перестань паясничать, Тони. — И выдавите мне туда побольше кислых фраз. Люблю с лимоном. — Тони! Вырви из себя уже этот сорняк превосходства и открой глаза. Врач сам еле сдерживал в себе эмоции, но он ведь врач… — Ты будто скрылся под толстым слоем земной коры. К тебе не пробраться, Тони. — Я и не прошу. Если бы не отец, меня бы Вы никогда не узнали. — Он хочет как лучше. — Он ничего не понимает. Я здоров, понятно Вам? На сегодня всё? — Не совсем. — Что еще? — Я думаю, тут тебе помогут, — Эйбрамсон кидает в сторону парня небольшой конверт и отходит к окну, нервно прикуривая. — И сколько Вам папочка заплатил, чтобы упрятать меня в дурку? Это немыслимо... Я не поеду туда. Ни за что. — Боюсь, нет у тебя выбора, Тони. Собирай вещи.