По течению Рубикона

Скуало открыл глаза и поморщился от слишком яркого света, бьющего из окна. Поежившись от боли в одурманенной лекарствами голове, простреленной ноге и изрезанном животе, мужчина даже пожалел, что всё-таки не умер. Да ещё и капельница в вене жутко чесалась. Дверь тихо скрипнула, впуская посетителя, и снова закрылась. Скуало повернулся к вошедшему. Помятый и растрёпанный Занзас, щеголяющий щетиной и белоснежным халатом, накинутым на плечи, выглядел довольно сюрреалистично в этой залитой светом палате. — Паршиво выглядишь. Ты когда в последний раз спал и мылся? — В Австралии. А ты просто ещё не видел в зеркале себя. — Как мелкий? — Жив, здоров, но здорово не доношен. Лежит в инкубаторе, врачи говорят, что месяца два-три его там продержат. А вот ты уже через пару недель на ноги встанешь. Скуало улыбнулся и расслабился. С сыном всё в порядке. — Приезжал Девятый, поймал меня в коридоре и долго вопил, что ты урод и шлюха, невесть как ускользнувшая от его праведного взора, что в Варию ты пролез только чтобы трахаться со всем личным составом сразу и что нужно срочно избавляться от тебя и твоего выблюдка, который ещё неизвестно от кого нагулян. — А ты что? — А я сказал, что если он разбудит моего сына, я сверну ему шею. Скуало очень хотел посмеяться, но больное от швов пузо не позволяло. Тимотео он, в общем-то, понимал. Старик был немолод, консервативен, привык жить в мире, где омега это глупая и пустая игрушка. Принять тот факт, что десятый по власти человек Вонголы – омега, причем омега в течение десяти лет это скрывавшая и превосходно, лучше многих других, справлявшаяся с работой, было выше его сил. Десятый человек Вонголы. Первым был сам Тимотео, затем его советник Емицу, шестеро хранителей особо не ранжировались между собой, девятым был Занзас, последним - его заместитель Скуало. Такой вот ранг у верхушки мафии. Занзас стоял во главе независимого подразделения и подчинялся только приказам Девятого, но над хранителями Тимотео и членами основной семьи власти не имел. Емицу, тоже глава отдельной структуры, но он вправе отдавать приказы Хранителям своего босса, поэтому и занимает вторую позицию в структуре семьи, хотя правами своими почти не пользуется. Все не вошедшие в десятку были уже рядовыми и подчиненными. По сути, до прихода Занзаса такого понятия, как Хранители Варии, просто не существовало, лишь обычные бойцы и офицеры. Сбор так называемых Хранителей Варии мог показаться упрямой выходкой проигравшего в борьбе за власть ребёнка. «Ну и не надо, я заведу собственную песочницу с блэк-джеком, виски и хранителями». Но мафия есть мафия, и у неё очень многое подвязано на свои законы и традиции. — Занзас. Мы ведь будем крестить сына? — Что за вопрос? Как только вас выпустят из больницы, устроим все, как полагается. Хотя я думаю обойтись скромной церемонией, ограничившись лишь самыми необходимыми гостями. А то дай волю — на крестины к внуку Девятого весь Альянс припрётся, где мы такую большую церковь найдем? — Я хочу, чтоб крёстным нашего сына стал Савада. Занзас пораженно молчал. Савада. Тупой, мелкий, мусорный Савада. В мафии всегда считались с традициями, а боссов не просто так стали называть крестными отцами. Все дети, рожденные в семье, становились крестниками босса. Это было законом, создававшим в организации связь, которая делала её семьёй. Босс, обязанный заботиться о благе своих крестников, станет самой надёжной опорой. Боевик спокойно пойдёт под пули по первому же приказу, если будет уверен, что о его ребёнке и семье позаботятся. Крёстным отцом новорождённого должен был стать Тимотео. — Он убил человека, чтобы спасти нас с малышом. Сжег заживо, даже не поморщившись. Сейчас наверно страдает своей нежной душонкой, но тогда даже не задумался, просто защитил нас. Скоро он и так станет Десятым и будет послушно крестить всех младенцев, а про Тимотео ты и сам только что рассказывал, он не принимает ни меня, ни нашего малыша. Я доверяю Саваде больше, чем старикашке. Занзас слушал, прикрыв глаза ладонью. В словах акулы был определённый смысл. Но в глазах семьи это будет выглядеть как полное пренебрежение Девятым и, что было намного хуже, полное принятие Савады в роли Десятого. Хороший повод порадоваться угомонившемуся наконец Занзасу, ведь тому, кто метит на место босса сам, плевать, кто станет крёстным, а тот, кто прогибается и сам назначает на это место соперника, попросту отказывается от дальнейшей борьбы. Но акула действительно не доверял старику, впрочем, как и сам Занзас. А мальчишка, внезапно показавший, что у него в штанах тоже есть чем позвенеть при случае, о ребёнке позаботится, защитит. Занзас понимал, что если бы под прицел не попал ещё не родившийся и безвинный младенец, расправа над бандитом была бы не столь жестокой. — Хорошо. Я сам поговорю с Савадой. Мы имя ещё не придумали, кстати, медсестра уже спрашивала, что в карточке писать. — На чем мы в прошлый раз остановились? Альфредо, Фредерико, Рикардо… — А ещё Ангелий, ты от этого имени тащился полбеременности. — Что, правда? Я был не в себе! И не ржи ты, мне, между прочем, даже злиться больно, вот разойдутся швы, что делать станешь? — Рикардо это имя второго Вонголы… Не хочу повторов, если честно. Скажут еще, что фантазии совсем нет или что специально подражать пытаюсь. — Тогда Альфредо тоже не годится. — Это ещё почему? — Пока тебя не было, я пересмотрел все части бэтмена, давно кстати собирался. Там дворецкого, на английский манер, правда, звали Альфредом. Я теперь так и вижу старикашку с усиками. Пусть будет Фредерико. — Пока мелкий, значит Рикко. Сойдёт. Тсуна лежал и тупо пялился в потолок уже целую вечность. Уснуть он не мог, а думать о чем-либо просто боялся. Оставалось просто лежать и смотреть на потолок, идеально белый, лишенный каких либо изъянов, пятен или трещин потолок. Смотреть и ни в коем случае не закрывать глаза. Тсуна ошибся. Труп, оказавшийся у его ног, не был покрыт кровью. Он был изуродован, обожжён и вонял настолько отвратительно, что этот запах, казалось, преследует теперь Тсунаеши повсюду. Забыть. Притвориться, что ничего не было, что все это кошмарный сон. Но стоило закрыть глаза лишь на мгновение, и снова виделся кошмар изуродованного тела, уничтоженного его, Тсунаеши, волей. Там, в музее, он не думал. Он просто знал, что сейчас умрет человек. Каким-то чудом в его руки попала власть — решать, кто именно этот будет. Чудом или проклятьем? Он сам не знал. Но выбор занял долю секунды. Неизвестный человек, убийца и преступник или нерождённый сын врагов, Занзаса и Скуало. Дитя дьяволов во плоти. Ребенок. Оказалось достаточным всего лишь вскинуть руки в перчатках, которые он не снимал, с тех пор как вошёл в музей, и пожелать "пусть ребенок живет". Выбор был сделан, к ногам Тсуны рухнул обгорелый труп. И пусть тогда он выбирал не того, кто должен умереть, а того, кто будет жить. Но результат не изменился. Выбирая не смерть, а жизнь, он все равно стал убийцей. Назад дороги нет, украденную жизнь уже не вернуть. Тсуна наконец стал тем, кем его хотели видеть - преступником. Ужас от произошедшего душил мальчишку, впиваясь в горло холодными когтями, вонзаясь в сердце, разрывая мозг. Что. Я. Наделал. Убил. Человека. Безжалостно. Чудовище. Какое же я чудовище. Лунный луч настойчиво пробрался сквозь шторы и хищно полз к дрожащему от ужаса телу, скорчившемуся на кровати. Стук в дверь Тсуна не услышал, но стучавший был достаточно нагл и считал себя вправе разрушить уединение затворника. Приоткрыв дверь и некоторое время вглядываясь в темноту, Гокудера все же вошёл в комнату. Приблизившись к кровати, юноша включил лампу на прикроватной тумбочке и наклонился, вглядываясь в бледное лицо друга. Обнаружив, что его друг не спит и смотрит в потолок открытыми глазами, он присел на край кровати и тихо произнес — Джудайме, вы не спустились к ужину... И к обеду тоже. Я знаю, что вам сейчас нелегко, но все-таки… Речь подрывника прервала широко открытая дверь. В проеме появилась фигура Ямамото, держащего в руках полный поднос. Тсуна молча сел, посторонившись и освободив часть кровати для мечника и его ноши. Поставив принесенное на постель, бейсболист вернулся к двери, выглянул в коридор, после чего закрыл дверь и тщательно подпер ее стулом. — Что за баррикады, придурок? — Не хочу, чтоб нам помешали. Я сделал суши. К счастью, на кухне нашлось все необходимое. Тсуна посмотрел на поднос и внезапно понял, что давно голоден. Хоть аппетита по-прежнему не было, но рис и рыбу, в отличие от мяса, которое подают в общей столовой, мог попробовать в себя впихнуть. Тсуна вдруг подумал, что теперь, наверно, стоит стать вегетарианцем. Вид и запах мяса прочно воскрешали в памяти ужасающую картину сожжённого человека. В это время Ямамото и Гокудера лениво переругивались. — У меня тут ещё кое-что есть, — из под тренировочной куртки показалась бутыль с темной жидкостью. — Что это? — Не знаю. Я не смог прочесть. Так что выбирал по цифрам. — Каким ещё цифрам, придурок? — Хаято, — терпеливо, как ребенку, начал объяснять парень, — во всем мире крепость алкоголя измеряется в процентах и пишется на упаковке. Я взял самое крепкое, что нашёл в баре. — Бейсбольный... Нахрена? — Ты, может, и прикидываешься самым крутым на свете, но вот я вчера убил четверых, и мне хреново. И Тсуне тоже, кстати. Поэтому я и предлагаю напиться. — Знаешь, не думаю, что топить проблемы в алкоголе хорошая стратегия, — задумчиво пробормотал Тсуна, вертя в руках прохладную бутылку. — Я тоже так не думаю. Но это хотя бы поможет не свихнуться прямо сейчас. Тебе, я думаю, сейчас сложнее всего. Твои тренировки не касались таких вот острых углов. — Вы-то как держитесь? Парни переглянулись. — Мне Скуало во время тренировок постоянно что-то подобное талдычил. Что если я хочу быть полезен семье, однажды придётся замараться. Не сказать, что я был совсем готов, но всё же чуть легче. — Я в мафии родился, Тсуна. Так что это впитал с детства. Никогда не мучился вопросами типа хорошо или плохо. Знал лишь, что сделаю, если надо будет. Просто пока у меня не было семьи, все кланы гнали меня в шею, было не надо. Не для кого. — А теперь, значит, стало надо? Для меня? Гокудера промолчал всего минуту. — Я потому за тобой и пошёл, что понял — твое надо всегда будет иметь смысл. Не ради самого убийства, а ради чего-то большего. Ты ведь сказал, что нам надо спасти Скуало и его ребенка. Надо спасти, а не надо убить. Раньше я думал, что разницы нет никакой, только теперь понял, что она всегда есть. Выбор, который отличает нас от чудовищ. У Вонголы он был всегда, с самого создания она существовала для защиты. Тсуна лишь горько усмехнулся. Что же это за защита, если приходится убивать? — Что это такое хоть? Гокудера принял из рук парня бутылку и вчитался в этикетку. Лампа за его спиной давала мало света, и приходилось напрягать зрение, чтобы разобрать слова. — Виски, насколько могу судить, хорошее, марочное. Сам, правда, не пробовал, но у отца было такое в личном баре. — Я только саке однажды попробовал, пока отец на пару дней из города уезжал. Залез в его комнату и отпил немного из начатой бутылки. Он все равно как-то всё понял и влепил мне. — Хорош ржать, придурок! Ты, я так понимаю, про стаканы забыл, да? Что нам теперь, из горла, как последним алкашам, пить прикажешь? Даже Занзас из стаканов хлещет. — Ну давай уж схожу, не парься. — Не надо, Такеши. На тумбочке рядом с графином есть стакан для воды. — Но он же один, Тсуна. — Ну вот и хорошо. Мы же теперь семья и грех общий на всех запивать пришли. — Чем-то напоминает традицию вступления в семью у якудза. Ну, там, выпить саке из одной чашки... — Только пообещайте мне, что остальные к нам ещё не скоро присоединятся. Особенно Ламбо и Хром. Юноши молча кивнули и по очереди приложились к стакану, поспешно закусывая суши и вытирая выступившие слёзы. — Знаешь, ведь для Хибари и Мукуро это не будет такой проблемой. Насчет Рёхея я, правда, не знаю. — Мукуро уже убивал. Из той лаборатории он выбрался, идя по трупам. А ведь ему тогда и десяти не было. Вот уж кто настоящий монстр. — Не скажи, Хаято. Ведь даже тогда он не только о себе думал, он и других детей защищал. Вспомни, как Кен и Чикуса ему преданы. Просто у него жизнь дерьмовая была, вот он и стал какашкой. У Хибари проблем не будет, он боец, и всё понимает. Может даже лучше нас. Стакан с обжигающей жидкостью двигался по кругу, каждый делал по несколько быстрых глотков и спешил заесть бушующий в горле пожар. Суши исчезали быстрее, чем напиток, и вскоре парни продолжили пить уже без закуски. Разговор перескакивал с одной темы на другую, Впервые парни делились самым глубоким и болезненным, что было на душе, сближаясь крепче, чем братья. Ночь текла неторопливо, звезды за окном мерцали в такт грузным мыслям. Уснули все не раздеваясь, прямо поверх одеяла, и кто-то умудрился спихнуть с кровати пустую бутылку.