Freckles

- Милый, почему ты не ешь? – Красивая женщина с копной кудрявых рыжих локонов и добрыми карими глазами убрала со лба сына непослушную черную прядь. Мальчик лишь поморщился и отложил палочки в сторону. Он сидел с родителями за столом в шикарной кухне и завтракал. Вокруг сновала горничная, убирая опустевшие тарелки и принося новые блюда. Помещение освещала огромная люстра, всюду были цветы и дорогие материалы: мрамор, шелк, хрусталь, фарфор, редкие породы древесины. Напротив мальчика сидел его отец: статный японец в костюме с иголочки. Его глаза всегда были холодными, не из-за черноты, а из-за чего-то на самом дне зрачков. И это «что-то» пугало его сына. Но страх никогда не вырывался наружу, потому что наследник должен оставаться бесстрастным в любой ситуации. Даже сейчас, когда двенадцатилетний мальчик злился, снаружи он оставался невозмутимым и спокойным, держал ровную осанку и не показывал своего истинного состояния окружающим. «Весь в отца!» - говорила мать, в которой кипела русская кровь. Она всегда была жизнерадостной и энергичной женщиной. И за завтраком, несмотря на то, что вокруг царила напряженная, враждебная атмосфера, эта рыжая оптимистка пыталась как-то разрядить ее, подарить всем чуточку своего тепла. Мальчик, тем временем, хранил молчание, но на скулах играли желваки, выдавая его раздражение. - Я не ем рис. Сколько раз мне нужно повторить это, чтобы прислуга запомнила? – Он кинул полный презрения взгляд из-под длинной иссиня-черной челки на горничную, снующую вокруг стола. Та вжала голову в плечи и даже, кажется, затряслась от волнения. - Прислуга ни при чем. Это я, - впервые за все утро подал голос отец. – И я буду давать тебе рис на завтрак, обед и ужин до тех пор, пока ты его не полюбишь. А если будешь упрямиться, я не позволю тебе есть что-либо, кроме риса. И тебе тогда придется или умереть от голода, или последовать моему совету. Грудь мальчика в тесной рубашке стала вздыматься чаще – он пытался побороть ярость, которая бушевала внутри. Мать не рискнула перечить мужу, но ободряюще улыбнулась сыну и положила на его бледную руку свою, загорелую, покрытую веснушками. Мальчик быстро отдернул руку, даже не взглянув на родительницу. Он терпеть не мог ее мягкость, внезапные порывы нежности, ее яркую, броскую красоту. Он вообще не любил мать, впрочем, как и отца. Его главным желанием было соединить двух родителей воедино, чтобы получился один, но нормальный человек. А не эти двое шутов: злобный жмот и ванильно-медовая принцесса. Как они вообще умудрились создать семью?! - Отец, я не ем рис, потому что он не лезет мне в горло. Эта отвратительная белая масса не ассоциируется у меня с едой, так что прости, я не буду ЭТО есть. Раздался оглушительный грохот, на пол упала тарелка. Тут же к месту происшествия подскочила горничная и начала убирать осколки. Оставшийся внешне невозмутимым отец разжал кулак, которым только что с размаху ударил по столу, и восстановил дыхание. - Ты будешь есть то, что я скажу. Рис – традиционная японская пища. Любой японец обязан употреблять его. - Что за глупая традиция… - прошипел мальчик, медленно встал из-за стола и, поклонившись, ушел в свою комнату. Позади послышалось причитание матери, которая, как всегда, пыталась успокоить мужа и защитить сына. Мужчина сидел молча и пропускал мимо ушей все, что говорила ему жена. Как только мальчишка убедился, что родители его не видят, резко перешел на бег и скрылся в своей комнате, с трудом поборов желание хлопнуть дверью. Там он с размаху плюхнулся на мягкую кровать и уставился в расписной потолок. За двенадцать лет нарисованные херувимы успели ему порядком надоесть, но, глядя в потолок, он мог спокойно подумать. Обводил взглядом контур каждой фигурки, складывал в уме мозаику и успокаивался, приведя свои мысли в полный порядок. Но сегодня он не мог себе этого позволить. Сейчас за ним поднимется его шофер Юичи и повезет в школу. Словно в подтверждение его мыслей, в дверь постучали. - Войди, - кинул мальчик, даже не встав с кровати. Дверь бесшумно открылась, и в комнату зашел крашеный блондин лет восемнадцати – двадцати, во фраке, фуражке и белых перчатках. Он знал, что красив, и пользовался этим постоянно. Кажется, не осталось ни одной красивой горничной в этом доме, не переспавшей с обаятельным шофером. И только серьезный, но такой наивный юный господин ничего не знал о проделках своего личного слуги. Юичи был с ним с раннего детства, его мать и мать мальчишки являлись неразлучными подругами, но одна из них была баснословно богата, а другая – ужасно бедна. Так что, как только Юичи сдал на права, богатая мамаша помогла своей бедной подруге, взяв ее сына личным шофером для своего. Юичи закрыл за собой дверь и защелкнул замок. - Юный господин, вы еще не оделись? - Нет. Сейчас ты поможешь мне это сделать. - Мальчик сел и выжидающе посмотрел на блондина. Лицо невозмутимо – внутри буря. Каждое утро Юичи заходил к нему в комнату, помогал собрать вещи, одеться, иногда даже проснуться. Но делал это всегда необычно. И то, КАК он это делал, очень нравилось маленькому наследнику, но он никогда не показывал этого. Юичи подошел к кровати и встал перед ней на колени, не отрывая взгляда от глаз своего господина. У того перехватило дыхание. Он весь сжался, как пружина, в ожидании того, о чем мечтал сегодня всю ночь. Впрочем, как и многие ночи до этого. Парень нарочито медленно протянул руки к воротнику рубашки мальчика, застегнул пуговицы до конца, потом так же медленно провел пальцами, обтянутыми белой тканью, по его шее, обхватил голову, зарывшись рукой в волосы, и начал подтягивать к себе. Мальчик послушно поддавался всем действиям прислуги, и, когда их лица были в сантиметрах друг от друга, он лишь прикрыл глаза и с тихим стоном прижался губами к губам блондина. Козырек фуражки сильно мешался, поэтому мальчик просто скинул ее на пол. Шофер сильнее обхватил личико господина и повалил его на кровать, вдавливая в мягкую перину весом своего тела. Тогда подмятый под него мальчик обхватил его ногами и руками, словно спасательный круг. Юичи расстегнул те самые пуговицы, которые застегивал минуту назад, и стал покрывать шею мальчика влажными поцелуями. Тому было безумно приятно чувствовать тепло чужого дыхания на своей коже, сменяющееся языком, который прочерчивал дорожку от ключицы до самого подбородка… А потом внезапно все прекратилось. Парень резко встал с кровати, оправил форму, поднял с пола фуражку и виновато улыбнулся. - Вы опоздаете в школу, юный господин. - Никуда я не опоздаю, - взбеленился неудовлетворенный мальчишка, который привык, что ему всегда дают то, что он хочет, и никогда не отказывают. – Быстро иди сюда. Я приказываю. Юичи снял со спинки стула пиджак с эмблемой частной школы и развернул его перед пыхтящим господином. Тот вскочил с кровати и сунул руки в подставленную форму. Блондин наклонился к маленькому уху, лизнул его и тихо прошептал: - Если мы поторопимся, еще успеем закончить в машине. Глаза мальчика загорелись, он быстро нацепил на себя галстук, перекинул через плечо сумку и помчался к выходу. За ним вышел довольный донельзя шофер, который предвкушал близкое знакомство с юным телом. Точнее, не знакомство, а привычное возвращение к нему. Молодой господин в чем-то был даже лучше, чем все служанки, которых он перетрахал в этом доме. В их глазах была голая похоть, а в его – обожание, восторг, любовь. Он был невинен и прекрасен, а перед этим Юичи никогда не мог устоять. Сломать, конечно, этот крепкий орешек было непросто, но оно того стоило. И парня совершенно не волновал возраст его сексуального партнера. Мальчишка был начитан по этому вопросу и серьезен не по годам, к тому же, осторожен. Никто еще не знал об их отношениях. А все из-за милой непроницаемой мордашки мальчика, за которой он мог скрыть любые тайны. И лишь в постели он был самим собой: сладко постанывал, впивался ногтями во все подряд, шипел, изгибался. А как он кончал! Юичи даже иногда подумывал заснять это на камеру, но за такое положен срок. Да и котенок не согласился бы. С этими мыслями шофер вышел со своим господином из дома. Открыв перед ним дверь машины, парень улыбнулся: хозяин волновался. Он запрыгнул на сидение, как в ковчег во время потопа, а потом начал елозить. Не удивительно. Его школьные брюки еле заметно топорщились. Улыбка блондина растянулась еще шире. Он обошел машину, сел за руль и включил зажигание. - Пристегнитесь, господин. - Давай быстрее уже, поехали! – взвыл мальчик, нервно перетягивая свое тельце ремнем безопасности. Шофер наклонился и нежно чмокнул его в щеку. Машина сорвалась с места и скрылась за поворотом. *** Маленький мальчик в круглых очках на пол-лица выглянул из своей комнаты, заслышав подозрительный шум из прихожей. Как оказалось, малыш не зря переживал: его мама надевала свою красивую песцовую шубу, а папа зачем-то перетаскивал к двери огромные чемоданы и сумки, набитые вещами, пузатые и, наверняка, очень тяжелые. - Вы куда? – Мальчик подбежал к маме, шлепая босыми ногами по полу. - Ты разбудил Гришу, - зашипела женщина на мужа, который запоздало притих с очередной сумкой в руках. - Не уезжайте… Отец подошел к мальчику и присел перед ним на корточки. - Не плачь, малыш. Ты уже большой, в третьем классе учишься. Будь мужчиной, ну! – Он легонько щелкнул сына по носу и ободряюще улыбнулся. - Миш, мы на самолет опоздаем! - Да, сейчас иду. Выноси пока вещи к лифту. - Я тебе грузчик, что ли?! Сам вынесешь! – Женщина, тем не менее, подхватила пару сумок и унеслась прочь из квартиры. - Мы с мамой уезжаем далеко, в Италию. Там тепло и везде виноград. Представляешь? Мальчик улыбнулся. - Мы будем там очень долго, возможно, останемся навсегда, но тогда обязательно приедем и заберем тебя с собой. Ты должен понять, это сейчас важно для нас с мамой – встать на ноги, заработать денег. Ты же такой взрослый, умный мальчик… - Глаза мужчины заслезились, но он продолжал улыбаться, держа сына за плечи и заглядывая ему в глаза. - Я купил тебе подарок. - Он достал из пакета, лежащего у двери с остальными сумками, толстый органайзер ярко-красного цвета, с шелковой закладкой и наклейкой на обложке в виде рыцаря на коне. - Давай договоримся: в то время, пока меня не будет, ты будешь записывать в этот блокнот все, что с тобой произойдет. Каждый день, хорошо? Мальчик кивнул. Глядя на плачущего отца, он сам не удержался и разревелся, уткнувшись тому лицом в плечо. - Ну-ну, малыш. Не надо. Я вернусь, правда, как только смогу. И ты прочитаешь мне все, что будет в этом блокноте. Я буду рад услышать даже про то, как ты завтракал или учился. Про все. Посмотри на меня. Он обхватил лицо сына руками и заглянул своими влажными добрыми глазами в глаза мальчика, такие же влажные, глубокие и синие, как океан. - Я люблю тебя. Береги бабушку. Это были последние слова отца, которые Гриша услышал не по телефону. С тех пор он больше его не видел, если только на фотографиях. На них он улыбался на фоне солнечных пейзажей Италии, так счастливо улыбался, обнимая маму, как будто никогда не было того утра, когда он плакал перед сыном и обещал, что вернется за ним. А ведь так и не вернулся. *** POV Шина Я был безумно рад вырваться из цепких лап отца, которые перекрывали мне дыхание и, рано или поздно, просто убили бы своей крепкой хваткой. Жить свободно, не оглядываясь по сторонам в поисках папиных секьюрити, которые следили за мной постоянно, оказалось слишком приятно. Настолько приятно, что я совсем расслабился. Не стоило этого делать. Москва оказалась красивым городом. Мне было в ней немного неуютно, но я вскоре привык к дикости этого места и сам стал более раскрепощенным. Жить в коконе интеллигенции, аристократии, высшего света было неплохо, но когда я оказался здесь, сразу понял, чего мне не хватало: свободы. Я мог материться, раскидывать деньги направо и налево, пить, курить, жаль в бордель пока не пускали. Но в свои 16, с удивительно экзотической внешностью, да еще и толстым кошельком, я был лакомым кусочком для многих девушек. И они под меня ложились с превеликим удовольствием. Папочка иногда звонил и спрашивал, как у меня идут дела. Он думал, что мать, с которой я приехал на ее историческую родину, присматривала за мной и знакомила с русским бомондом. Так и было, но лишь наполовину. Я часто бывал с ней на разных вечеринках, но и только. В остальное время был полностью предоставлен себе. У меня даже был номер в другой гостинице, мамуля не хотела, чтобы я мешал ей приятно проводить время с горячими русскими парнями. Она постарела, стала не нужна в модельном бизнесе. Так что все время ей приходилось доказывать себе, что она еще чего-то стоит. И делала она это посредством затаскивания в постель всех подряд. Отец знал. Да не только отец, все знали, кто с ней общался. Удивляюсь, как она изменилась за четыре года. Когда-то я был недоволен ее излишней заботой, а теперь мне ее не хватает… Как-то я зашел вечером к ней в номер (у меня были ключи) и увидел самую настоящую БДСМ-пати. После этого ключи у меня изъяли, а я больше не пытался напомнить собственной матери о нашем родстве. Мой милый шофер, лишивший меня анальной девственности в 12 лет, вскоре слег в больницу с лейкемией. Я так переживал, что даже наглотался таблеток. Вот только в доме с кучей слуг, которые заходят к тебе в комнату через каждые пять минут даже ночью, суицид не мог увенчаться успехом. Мне промыли желудок и посадили под домашний арест на месяц. А когда я, пережив жуткие страдания, приехал навестить Юичи и полез к нему целоваться, он ударил меня. Потом долго кричал, что я тупой маленький дебил, что он меня никогда не любил и параллельно спал со всеми подряд, а я ему приглянулся только чистой, невинной задницей. Это был второй удар. Я впал в глубочайшую депрессию, в школу не ходил, почти не ел. Мама постоянно плакала, отец вздыхал, часами сидя у моей кровати. Они думали, что я умру. Но через неделю мне сказали, что Юичи скончался в страшных муках, и я ожил. Должен был окончательно сломаться, но мне почему-то полегчало. Наверное, потому что за эту неделю я успел возненавидеть свою первую любовь. Так что моя ориентация нормализовалась. После той «трагедии» я встречался только с девушками. И в Москве времени тоже зря не терял. Тем вечером я возвращался от очередной пассии с забавным именем Ефросинья. Скажу честно, кричать во время оргазма: «Фро-ося-а!» - это круто. После секса мы ржали, как больные, она передразнивала меня, а я поклялся себе, что теперь буду спать только с девушками, чьи имена звучат так же шикарно. За мной должен был подъехать мой новый шофер, старик Хоттабыч, как я его прозвал за привычку постоянно теребить свою бороду, но он задерживался. Тогда я забрел в какой-то стремный переулок в поисках распивочной. На глаза попалась задрипанная неоновая вывеска с рюмкой, висящая над лестницей в подвал. Я, не долго думая, зашел в это сомнительное заведение. Как ни странно, там оказалось сносно: чисто, приятно пахло, по залу ходили красивые официантки. Я напился до чертиков, подружившись с барменом, и отчалил. На выходе прислонился к стене, чтобы закурить, и услышал сбоку беспардонное ржание. - Что тут у нас за телочка? – пробасил мужик, бритый под ноль. Его дружки хищно оскалились и стали надвигаться на меня. Я попытался скрыться в баре, но один из них перегородил путь к отступлению. - Слушайте, не нарывайтесь. Хоть пальцем меня тронете, и вам крышка. - Я спьяну начал качать права, а надо было бежать или просто молчать, но нет, меня понесло. Я впаривал им, что баснословно богат, что они будут гнить в тюряге, что мой папочка им руки-ноги повырывает и так далее. Конечно, мои старания не прошли даром: они разозлились. - Шмара вонючая, да ты пикнуть не успеешь, как мы тебя выебем все разом, а потом тихо зарежем вдали от людных мест, и тебя никто не найдет. - Самый крепкий из них, тоже бритый, заломил мне за спину руку и поставил на колени перед своей компашей. Те, как по команде, начали расстегивать ширинки. И тут я увидел, что все они смотрят на меня с ненавистью, глубоким презрением и желанием убить. Как насекомое, которое залетело на их территорию. Да, у них у всех были татухи со свастикой. Я начал отчаянно вырываться, но меня держали крепко. А эта толпа лысых баранов надвигалась на меня, тряся своими грязными гениталиями. Я начал плакать, умолять, но меня никто не слушал. Когда державший меня говнюк, схватив за волосы, поднял мою голову, я закричал от боли. Другой воспользовался этим, заткнув мне рот не самым приятным образом. К горлу подкатила тошнота, и меня вырвало. Слава Богу, вместе с переваренной пищей мой рот отторг и другой инородный объект. Правда, за сломанный кайф того уебка я поплатился сломанной рукой. Державший просто вывернул ее еще больше. Раздался мерзкий хруст, и я заорал так, что должно было сбежаться пол-Москвы. Но никто не помог. Даже бармен, с которым мы недавно пили и называли друг друга «братьями», не вызвал ментов. Да потому что у него не было лицензии, и его лавочку прикрыли бы. Замечательно: пусть умирают люди, главное, чтобы бизнес цел остался. В том переулке меня унизило и втоптало в грязь семеро здоровых потных мужиков. Мне было так плохо, что я твердо решил умереть, даже если они меня отпустят. Я плакал не переставая, а они били меня снова и снова, называя «азиатской шлюшкой». Потом их планы приобрели иной характер: они решили не отпускать меня до утра и потащили к себе, в тату-салон, которым владел один из них. Пока пятеро отошли по своим делам, двое оставшихся решили продолжить начатое в переулке. Я к тому моменту уже был почти без сознания, отупевший от боли и равнодушный ко всему, происходящему вокруг. Одна из тварей рывком сдернула с меня штаны вместе с нижним бельем и поставила раком на грязный кафельный пол. И целую вечность меня вколачивали в этот пол, а я, уткнувшись в него носом, рыдал навзрыд и кричал, кричал, пока голос не сел. Они оба поочередно, без прелюдий, врывались в меня, по моим ногам текла кровь, перемешанная с их спермой, а они все не заканчивали. Ржали, перекидывались шуточками. Один даже закурил во время того, как имел меня, а потом, кончив, затушил сигарету о мою ягодицу. К десяткам увечий, полученных за тот вечер, добавился маленький ожог, который до сих пор напоминает мне о том, что случилось. Но этот ожог не единственное, что осталось на моем теле. Он ничто, по сравнению с тем, что эти исчадия ада сделали со мной после. Очередной бритый хрен прервал веселый досуг этих двух маньяков. Он поржал над моим полумертвым телом и велел тащить его в кабинет. Меня схватили с двух сторон за руки и поволокли куда-то. Волокли недолго, посадили в кожаное кресло. Потом четверо стали держать меня за конечности, чтобы не вырывался. А я просто не мог. Хотя, когда передо мной показалась тату-машинка, во мне проснулась паника, и я стал биться в истерике. Но меня держали очень крепко. Несколько часов я просидел в этом кресле, терпя ослепляющую боль. А та гнида, которая тщательно вырисовывала по всему моему телу свастики, даже не поленилась обработать меня спиртом. Думаю, они хотели, чтобы я остался жив и не умер потом от заражения крови или рака кожи, чтобы вечно ходил, как устрашение для иммигрантов. Когда на мне не осталось живого места, палач сказал, что он устал, и меня просто вышвырнули на улицу. Я нашел в себе силы подняться, идти было жутко больно, но я терпел. Не зная, куда, я просто брел по улице, пока не вышел к дороге. В изорванной одежде, весь в крови, полз вдоль нее, но все-таки выдохся и потерял сознание. Очнулся в тишине и темноте, подумал, что умер. Мое предположение опроверг приятный голос, который обещал мне, что все будет хорошо. Внезапно зажегся свет, такой яркий, что я зажмурился и застонал, меня подняли на руки и понесли. Понять, где нахожусь, я смог, когда меня обдало теплой водой. Тогда я понял, что стою совершенно голый в пожелтевшей старой ванне. По ее дну в отверстие сливалась вода, красная от крови. Все тело жгло, особенно задницу. Рука, как оказалось, не сломанная, а вывернутая, болела больше всего. Я поднял глаза и уставился на мужчину, поливающего меня водой. Тогда моей первой мыслью было: «Ангел». Он был в белой футболке, белых шортах. Русые волосы, подстриженные «ежиком», придавали ему вид опасного парня, но в серо-голубых глазах я сразу же увидел доброту, жалость и желание помочь. - Сейчас помою тебя, обработаю раны и накормлю, хорошо? – Он повесил душ на стенку и, взяв мягкую губку, стал аккуратно водить ею по моему искалеченному телу. Но я настолько устал, что ноги меня не слушались, подогнулись, и я навернулся. Если бы не «ангел», я бы точно разбил себе голову, и мои мучения на этом закончились бы. Он словил меня и прижал к себе, не замечая, что на него льется вода из душа. - Бедняга, кто ж тебя так?.. Он вытащил меня из ванны, протер полотенцем и, завернув в мягкий махровый халат, опять подхватил на руки. Мне было так хорошо, я не верил, что жив, и был так благодарен спасителю, что уткнулся ему в шею и заплакал. Он бережно опустил меня на диван и сел передо мной на пол. - Не плачь, все уже хорошо. - Он повторял это снова и снова, держа меня за руку, и смотрел на меня такими глазами, будто я – сокровище, испорченное вандалами. Именно в ту минуту я понял, что этот человек будет моим вечно. Позже меня положили в больницу. Слава, как звали моего «ангела», часто навещал меня. Мама, увидев мое состояние, разревелась и стала каяться во всем подряд. Но спустя пару часов сказала, что отец не должен ничего знать, иначе убьет ее, и скрылась. На тумбочке остались лишь дорогие пирожные и букет орхидей, которые сдохли на следующий день. Татуировки я ей не показал. Чем меньше людей знало о них, тем было лучше для меня и моей репутации. Я так и не узнал, поймали тех скинов, или нет. Скорее всего, русская доблестная охрана правопорядка просто забила на этот инцидент. И тогда в моей голове зародилась маленькая идея, не покидавшая меня ни днем, ни ночью. Я решил мстить. Помощником я выбрал Славу, который буквально носил меня на руках, сдувал пылинки и при каждом удобном моменте зацеловывал меня с ног до головы. Нет, я не хотел грязно его использовать. Он мне очень нравился, но после ночи изнасилования во мне умерла искренность и доверие человечеству. Мне пришлось сделать из Славы оружие-марионетку. Да он и сам был совсем не против, лишь бы я спал с ним. Он очень любил меня, был нежен настолько, что становилось смешно. Его бросила жена в тот день, он шел от нее, надеясь напиться, и наткнулся на меня, валяющегося у дороги. Подобрал, отнес к себе в квартиру и, как он мне сам сказал, влюбился без памяти, как только я очнулся. Ему на тот момент было уже 28. У нас была огромная разница в возрасте, да и снова наступить на те же грабли я не хотел. В общем, я отдавал ему свое тело столько, сколько он желал, но никогда не отдавал душу. Внутрь меня не проникала его любовь, будто ее что-то отражало. Но я говорил, что люблю, и все же использовал его. Так он впервые в жизни убил человека. Убил для меня, потому что я попросил. С этого и началась моя месть.