Божественная трагедия

Сын Кроноса-Поглотителя и Реи, пепельноволосый и черноглазый Аид сидел на золотом троне в своем подземном дворце. Аттические колонны подпирали высокую крышу, вырезанную прямо в скале. Богатая мозаика тянулась по стенам зала, изображающая страдания души в загробном мире и воздаяние душе праведной, воссоединение разлученных и покой, который приносит истощенным страданиями смертным телам Танатос с черным своим мечом. Исполинский дворец выступал из каменной плоти Преисподней, сливался с ее пещерами и переходами. Подземные мастера, которых еще никто и никогда не видел воочию — даже взору богов открывались только плоды их работы — построили для Аида дворец, которому не было равных ни на земле, ни под землей, ни может быть даже на Олимпе. Все это было построено ради Персефоны. Аида вполне устраивал и старый его дворец, где в саду покачивались на неощутимом, призрачном ветру плакучие ивы и словно чайки стенали потерянные души. Но Персефона скучала по поверхности. Она говорила, что все вокруг такое серое, лишенное цвета, жизни, солнца, любви. Аид посмеялся над ней своим негромким смехом, похожим на шелест ветра в зарослях асфоделей, взял царицу за руку и вывел ее из дворца. Прежний дом Аида стоял на исполинской черной скале прямо посредине царства мертвых, откуда его взгляду открывался вид на все известные области Забвения. Тартар и Елисейские поля, девять кругов Стикса и Кокит, Стигийские болота и Ахерусийское озеро, огненный Пирифлегетон, чьи алые отблески отбрасывали причудливые тени на стенах пещер, мрачные луга, заросшие асфоделью и дикими тюльпанами, все они были — как на ладони. Отсюда Аид мог видеть, чем занимается каждая душа или существо, демон или дух из тех, что населяли его царство. — Что ты видишь? — спросил Аид Персефону. Когда Аид привез ее в свой подземный мир, Персефона начала меняться, ее волосы потемнели, а румянец уступил место мраморной бледности. — Царство твое подземное, — удивилась Персефона. Она уже успела немного привыкнуть к Аиду. Персефона, глядя на Аида, видела не «отвратительного подземного паука с холодной кровью», как внушала дочери Деметра, а красивого мужчину. Высокого, — это было бы лучше видно, если бы он не сутулился — широкоплечего, с мягкой темной бородкой и густыми пепельными волосами, ниспадающими до бедер, покрывающими его спину, словно плащом. Аид носил темные одежды — их цвет подчеркивал белизну его кожи — черты его лица были резкие, благородные; высокий лоб мыслителя со двух сторон обрамляли ранние залысины. Но если отец был для Персефоны воплощением власти и мудрости, то Аид, несмотря на всю его строгость, замкнутость и немногословность — в нем чувствовалась удивительная доброта. — Верно. Разве тут могут расти стройные ряды кипарисов, магнолии, шелестеть листвою дубы, скакать быстроногие олени или прятаться — робкие кролики? — спросил ее подземный царь. — Это так же смешно, как нимфы, танцующие на Елисейских полях. Аид любил свой сумрачный мир, любил его покой, даже если покой этот отдавал Вечностью. Но он, все же приказал разбить в новом дворце сад для царицы. Не росли в его мрачном царстве земные деревья и цветы, как ни пересаживай: Аид ведь втайне пытался, велел забирать с поверхности саженцы, хотел удивить молодую жену. Не вышло. Тогда Аид повелел сделать для Персефоны другой сад, где каждый древесный листок и цветочный лепесток были отлиты из золота. У трона Аида сидели судьи Минос и Радамант; черный, как ночь, крылатый Танат тронул когтистым пальцем золотые весы — их чаша качнулась. Танат — большой шутник: жаль, что те, кого он посещал вместе с милосердным Гипносом, не смогли оценить его шуток. Под тяжелым взглядом Пиларта Танат отступил от весов. Рядом с троном Аида стоял еще один трон, тоже золотой, но чуть поменьше, поизящнее, с алой подушкой на сиденье, вышитой черными лилиями. Сейчас трон пустовал. Только разломленный гранат лежал на нем, напоминая Аиду о первых днях их с царицей любви. Впрочем, тогда это была его любовь — его и только его. Страсть сумрачного Аида вызывала у Персефоны всего лишь любопытство. Так дитя, разбив коленку, стремится сковырнуть корку со свежей ранки, чтобы увидеть, как выступит кровь. Но вскоре ей опостылела и его любовь, и его общество — ведь Аид был такой старый, — немногим младше ее отца — такой скучный — вечно говорил о бренности бытия, о том, что все обратиться в прах, о том, что величайший герой и возвышеннейшая любовь всегда находят свой конец одинаково — в его царстве. Вкус вина казался ей кислым, из асфодели не плелись венки, делила с мужем ложе Персефона тоже без особого удовольствия. Деметра называла Аида бесчувственным, безжизненным, бесстрастным. Поэтому, считала Деметра, он и не мог зачать ребенка, подарить Персефоне дитя. Какая жизнь может родиться от самой Смерти? Деметра всегда ненавидела брата своего возлюбленного Зевса. Иногда Аид спрашивал себя о причинах такой ненависти — и не находил ответа. Деметре было противно само его существование, она настраивала против него Персефону. — Тебя что-то тревожит, господин? — спросил Гипнос, брат-близнец Танатоса. Их черты были схожи меж собой, как лицо и отражение в зеркале: но если Танатос весь был черен, словно соткан из предвечной ночи, то Гипнос — бел. У Гипноса были белые волосы, белые ресницы, белые брови — но розоватые, словно у кролика, глаза. В первые свои дни в подземном мире Персефона пугалась близнецов, но Танатос, несмотря на свой устрашающий облик, легко смог рассмешить царицу шутками и забавными выходками, и она перестала пугаться братьев. — Нет, — ответил Аид, сжимая пальцами подлокотники трона и распрямляя спину. Персефона говорила ему, что он, господин Царства Мертвых, слишком уж сутулится; она говорила ему это, расчесывая густые пепельные волосы своего мужа и господина золотым гребнем. Царица любила своего царя причесывать — нагой Аид садился на край ложа, прикрыв бедра покрывалом, и Персефона, с губами, алыми от поцелуев, сначала долго и любовно разбирала пальцами спутавшиеся пряди, а потом бережно и осторожно расчесывала их. Аид знал, что жена неверна ему. У него не было доказательств: он никогда не заставал ее с другим мужчиной, не находил подарков, присланных любовником. Когда Персефона возвращалась в его царство смерти и забвения, и Аид раздевал ее в своих покоях, ее тело не хранило следов прикосновений неосторожного возлюбленного. Он не мог почувствовать даже запах своего соперника, но знал, что сердце Персефоны принадлежит не ему одному. Подозрения не переставали терзать Аида. Поэтому он и повесил пепельноволосую голову, поэтому и сутулится на троне, сжимая золоченый подлокотник. Много веков назад, когда Персефона и Аид, устав от отчуждения — муж и жена, они были чужими друг другу — начали робко, осторожно сближаться, Персефона узнала, что долгое время возлюбленной Аида была нимфа Кокитида. И тогда его маленькая царица совершила поступок, которого Аид от нее не ожидал. Персефона выследила соперницу и уничтожила ее. Позже, стоя на коленях перед золотым троном, под разгневанным, смятенным и удивленным взглядом Аида, Персефона сказала, не осмеливаясь поднять к нему взгляда: — Ты печалился, что я тебя не люблю. А сейчас гневаешься, что я люблю слишком сильно. Чего же ты хочешь от меня, мой царь? И Аид простил ее. Аид не был так же любвеобилен, как его золотоносный брат, Зевс, никогда ему не приходилось делить свое сердце между двумя женщинами. Кокито была ему скорее другом, ведь даже мрачному правителю подземного мира бывает тоскливо и хочется скрасить свои черно-серые дни любовным приключением. Аид не понимал, почему безобидная нимфа вызвала у Персефоны такие ярость и ненависть. Но теперь, о, теперь он понимал. И искал любовника Персефоны, чтобы уничтожить его так же, как она уничтожила бедную Кокитиду. Искал — но не мог найти.