Божественная трагедия

Персефона поднималась по белоснежной сияющей лестнице к своему отцу, Зевсу. Его дом на фессалийском Олимпе был светел и просторен. На Олимпе находились жилища и других богов, но дворец ее отца был прекрасней всех. Тяжело было привыкнуть к черному мрамору, серому камню и кровавому граниту в царстве ее мужа, но Персефона привыкла и почти не скучала по обилию света, цвета и запаху цветов, по высоким белоснежным колоннам и яркому, точно в нем заключены солнечные лучи, исходящие от венца Гелиоса, золоту. Золото в царстве Аида всегда казалось темнее, чем на поверхности: его блеск был мутным, словно оно сияло сквозь водяную толщу с самого дна Стикса. Отец стоял, опираясь о золоченые перила мраморного балкона и смотрел вниз, туда, где над фессалийскими лугами клубились пышные белые облака, пронизанные лучами солнечного света. Рядом, на выкованном Гефестом насесте, сидел орел. Увидев Персефону, тот принялся наклонять гордую голову то один, то другим боком, словно не узнавая свою маленькую подружку, которая дергала перья у него из хвоста — но так никогда и не была ударена мощным клювом в шаловливую детскую ручку. Персефона не боялась Зевсова орла: он приносил ей чудесные игрушки, механических лошадок и кукол, которые могли плакать и смеяться, как живые. — Здравствуй, дочь моя, — поприветствовал ее Громовержец и крепко обнял, звонко поцеловав в лоб и в нос. Зевс не любил особых церемоний, Персефона тоже: она улыбнулась отцу. Со дня их последней встречи — да и с самых первых детских воспоминаний Персефоны — отец не изменился. Он был все такой же высокий, плечистый, властный, с шапкой вьющихся каштановых волос, в которых — нет-нет, а вспыхнет грозовым золотом прядь-другая, точно молния пробегала по кудрям отца. Громовержец не терпел ослушников и предателей, но Персефона знала — у него доброе сердце. — Что ты пришла? — спросил отец, взяв подземную царицу за плечи и легонько встряхнув. В его огромных руках Персефона чувствовала себя ребенком. Поэтому ей так трудно было поверить в то, что Аид рассказывал ей о брате: о том, как они делили свободное от гнета Кроноса земное царство, и Зевс обманом отдал Аиду преисподнюю. — Говори, что хочешь попросить, да быстро. Я в хорошем настроении, но могу и передумать. В его серо-голубых грозовых глазах точно молнии искрили лукавинки, отец по-доброму посмеивался над ней. Царица или нет, Персефона навсегда останется его дочерью. — Тебя проведать захотела, — улыбнулась Персефона. — Теперь это забота твоего брата, мои капризы выполнять. — Какая гордая, — засмеялся Зевс, легонько стукнув ее пальцем по носу. — Если б не я, не было бы у тебя такого славного мужа. — Отец, ты-то тут причем? — удивилась Персефона. — Аид похитил меня, ты же знаешь... — На такие отчаянные поступки он способен решиться лишь тогда, когда другие пути отрезаны. Мой брат слишком умен для подобного безрассудства; Аид сватался к тебе, и не раз. Но твоя мать с такой решимостью отказывала ему, что он пошел ко мне и напомнил о моем маленьком должке, — Зевс говорил спокойно, как о деле свершившемся — и, похоже, был вполне доволен произошедшим. Персефона не сразу поняла, что за признание сделал отец и не смогла поверить услышанному. Зевс же хотел отнять ее у Аида, вернуть матери, Деметре. И на брак их дал согласие нехотя, ведь уже разломила Персефона колдовской гранат, и даже Громовержец не смог бы разлучить ее и Пиларта. — Отец мой, ты посмеяться надо мной хочешь? — спросила Персефона, взяв Зевса за руку и вглядываясь ему в глаза. — Тогда я не понимаю твоих шуток. — Я не смеюсь, — ответил Зевс, сжав ее ладонь в руке — и тут же отпустив. Громовержцу не стоялось на месте, он начал ходить из стороны в сторону, как лев в клетке. Он и был похож на льва — царственный, со взлохмаченной гривой густых каштановых кудрей. — Аид и я, мы решили, что подстроим твое похищение, а с Деметрой я думал все уладить. Не очень-то у меня и получилось; но вы с Аидом все выдумали куда лучше. — Как ты мог? — потрясенно воскликнула Персефона, поднеся руку к груди и нащупав между ключиц небольшой срез аметистовой породы, оправленный в золото — свадебный подарок подруги-океаниды. — Я же была еще совсем дитя!.. — Хватит, твоя мать была вдвое моложе тебя, когда у нее родилась ты, — оборвал ее Зевс. Он не выносил обвинений, мгновенно взрываясь вспышками ярости; но гнев его проходил быстро, как летняя гроза. Жаль, что Арес не умел так себя обуздать. Глядя на потрясенное и разгневанное лицо дочери, Зевс со вздохом спросил ее: — Скажи мне только одно. Ты счастлива с Аидом? — Может быть, да, — ответила Персефона, выпрямившись и высоко задрав подбородок. Вылитая мать. Нежная, как котенок, чуть тронешь — и сразу немейская львица. — Но откуда ты знал, что все сложится именно так, что я не брошусь в Лету от такого замужества? Аид намного старше меня; я богиня весны, пробуждения природы, а он повелитель смерти, хозяин царства мертвых душ. Нельзя было найти двух еще менее похожих существ. — О, дитя, — рассмеялся Зевс, — ты моя дочь, и я знаю тебя... — Лучше, чем я сама себя знаю? — перебила его Персефона. — Не сердись... — попытался погладить ее по волосам Зевс, но Персефона повернулась к отцу спиной, сложив руки на груди. — У меня были обязательства перед Аидом, а он просил тебя в жены. Но даже если бы я просто искал жену для брата и царицу — для Преисподней, даже тогда я бы выбрал тебя, Персефона, — Зевс встал перед нахмурившейся дочерью и погладил Персефону по щеке. — Ты никогда бы не заставила моего брата страдать, а если бы ты захотела немного отвлечься, он никогда бы об этом не узнал. — А как же Арес? — спросила Персефона. В глубине души, под маской безмятежного спокойствия она дрожала, как лавровый листок на ветру. — Он тоже сватался ко мне, мать его привечала. — Арес, — отец потемнел лицом и словно сразу же стал на несколько тысяч лет старше. — Я знаю, что в сердце твоем живет слабость к нему, что ты многое ему прощаешь. Но ты не понимаешь, что мой сын, твой брат — его нужно было с самого детства держать в строгости. Каждый раз, когда я проявляю к нему мягкость, он принимает ее за слабость. Но больше этого не повториться! Далекий раскат грома прозвучал отзвуком гнева Зевса. Персефона взяла Громовержца за руки, поцеловала в ладони. Она жалела отца, — непростые решения ему приходилось принимать — а Гера никогда не бывала с ним добра и никогда не пыталась его понять, только душила в ревнивых объятиях и изводила упреками. — Отец, прошу тебя. Я и правда счастлива с Аидом. Но Арес, это не твоя вина. — Зато моя боль, — прорычал Зевс, наклонив голову, но смог совладать с собой. — Дочь моя, я рассказал тебе об этом потому, что ты стала истинной царицей подземного мира. Ты делишь с Аидом ложе и силу, и твое могущество будет только расти. Я хочу просить тебя о помощи. — Конечно, отец. Ты никогда мне ни в чем не отказывал, и если я хоть чем-то... — начала Персефона, не вполне понимая, какую помощь может оказать всесильному Громовержцу. — Завтра состоится свадьба Афродиты и Гефеста, — сказал Зевс, глядя вдаль, туда, где синева небес отливала ультрамарином. — Уже завтра? Как быстро. Но Арес недавно сватался к Афродите, он знает об этом? Он только говорил мне, что ты против этого брака, хочешь отдать ее Гефесту. — Арес не получит ее. Но он ничего не должен знать и не должен даже случайно появиться на Олимпе в это время! Чем позже он узнает о свершившемся, тем лучше. Отвлеки его. Никто не может так ловко управляться с Аресом, как ты, дитя. Слова отца бальзамом пролились на душу царицы. Афродиту Персефона возненавидела с того самого дня, когда юная подземная царица просила богиню любви разжечь в ее, Персефоны, сердце любовь к суровому мужу — но Афродита отказала зевсовой дочери с усмешкой, объяснив отказ словами: «Эти цепи скованы не любовью, волей Зевса, твоего отца. Значит, так тому и быть». Персефона смогла полюбить мужа и без помощи Пенорожденной, но ответ ее запомнила и запомнила хорошо. Спесивица получит свои цепи, скованные волей Громовержца. А Арес, в свою очередь, получит хороший урок и больше никогда не заговорит об Афродите с Персефоной. На мгновение лицо Персефоны озарилось ядовитым злорадством, которое сразу же напомнило Зевсу Геру, да и не только ее: Деметру, Афину в ссоре с Аресом. «Женщины, вы змеи», — усмехнулся про себя Громовержец.