Время это все, что у нас осталось...

      Она сидела на кровати в спальне и пыталась сосредоточиться. Перед ней лежала открытая книга, страницы которой за последние полчаса ни разу не переворачивались. Ее взгляд был устремлен на столбик кровати, но она не видела ничего вокруг. В голове воцарились мысли, от которых она не могла избавиться уже второй день. Мысли, от которых и не хотела избавляться. Она опять думала о нем. Снова. Думала не переставая. Вновь и вновь прокручивала в голове воспоминания:       Она прижималась к его горячему телу. Было хорошо. Удобно. Правильно. Все казалось настолько естественным, что даже в ее противоречивой душе все наконец-то успокоилось. Она понимала, что это затишье ненадолго, но… Но сейчас она не хотела думать об этом. Ведь он был рядом, а это все, что сейчас казалось важным.       Его тихое дыхание успокаивало. Он казался таким спокойным, отстраненным, но таким близким. Это радовало. Весьма. Сейчас она была счастлива. По-настоящему счастлива. Просто потому, что он был рядом. Прижимал ее к себе и она, лежа на его обнаженной груди, могла слышать биение его сердца. От этого становилось тепло.       Но было что-то, что не давало ей покоя. Они были сейчас так близко, но так далеко. Их тела соединялись в страстном обжигающем танце, а души… А души все еще не могли найти друг друга. Они все еще пытались отрицать очевидное. Они все еще отталкивали. Это было глупо, неправильно. Ей не нравилось. В один миг она решилась. Решилась довериться бывшему врагу, а сейчас… Сейчас, наверное, уже близкому человеку.       В голове все еще стояли его слова. Слова от которых хотелось петь. Которые согревали сердце и душу. Слова, которые внушали ощущение безграничного счастья. Его слова: «Ты снишься мне, Грейнджер». Она никогда не думала, что четыре слова смогут сделать ее настолько счастливой. Дать ей возможность почувствовать себя любимой, нужной. Это было здорово, но… Дурацкое «но», оно всегда все портило. Всегда. Вот и сейчас у ее счастья было это «но». Она еще сама не понимала, в чем заключается ее недовольство. Просто чувствовала, что не все так просто. И ей захотелось удалить это «но», стереть, уничтожить. Именно поэтому она решилась рассказать ему…       Сначала она говорила медленно, тщательно подбирая каждое слово. Она все еще опасалась открыться ему. Боялась, что он оттолкнет, не поймет, не примет. Но он молчал. Просто молчал, уставившись серыми глазами в балдахин над кроватью. Это было хорошо, правильно. Она бы не хотела, чтобы он перебивал ее, чтобы отвлекал, мешал сосредоточиться. Пусть лучше молчит. С каждым словом, говорить становилось легче. Она рассказывала о том, как стерла родителям память, как путешествовала с Гарри, как страдала, когда от них ушел Рон, как пряталась по лесам. Она рассказывала все. Говорила не только об их приключениях. Нет. Об этом и так писали в газетах, во всех подробностях. Она больше говорила о своих чувствах, переживаниях, страхах. Он молчал, просто иногда гладил ее по спине, давая понять, что он рядом, что он слышит.       Почему-то рассказывать о том, что было после битвы в Хогвартсе, было тяжелее. Она говорила о том, как оплакивала потери, как искала утешения в объятиях Рона, как они давали показания, а потом… А потом в один день все ее мечты, надежды сгорели вместе с письмом о смерти родителей. Теперь говорить стало еще труднее. Она даже не заметила, что плачет, уткнувшись в его плечо, а он гладил ее спину и иногда целовал в макушку. Так правильно, так по-домашнему. Становилось легче. С каждым словом, становилось проще. Это было невообразимое чувство абсолютной свободы. Да, свободы. Она чувствовала, что в этот раз она не просто маскирует свою боль. Нет. Она избавляется от нее. Уже навсегда. Просто отпускает все, что не давало ей спокойно дышать, жить. Ей казалось, что он одним своим присутствием, своей готовностью слушать спасал ее от нее самой. Он делил с ней боль, переживания, страхи. Она не понимала, как это возможно. Не понимала, что заставляло слизеринца не просто спать с ней, но и поддерживать, помогать. Не понимала, но чувствовала, что это правильно. Знала, что теперь всегда будет благодарна ему за его готовность просто быть рядом в эту ночь, в эти минуты.       Когда все было сказано, обо всем поведано она уснула в его крепких объятиях. Перед тем, как окончательно окунуться в мир снов, в которых теперь точно не будет кошмаров, она думала о том, что только человек переживший подобное горе смог бы так хорошо понимать ее. Но моральная усталость сделало свое дело. Мысли разбежались, и она уже не могла словить ускользавшие догадки за хвост.       - Гермиона, Гермиона, - знакомый голос вывел ее из задумчивости. Оторвав взгляд от столбика кровати, она посмотрела на растрепанную Джинни в квиддичной форме.       - Да? – она улыбнулась, скрывая за дежурной улыбкой свои мысли. Никто не должен знать о том, что происходит. Никто не должен догадаться насколько гриффиндорка привязалась к слизеринцу. Она будет прятать свои мысли, свои мечты и надежды. Она решила, что станет прежней. Пусть Гарри и Джинни думают, что она ожила благодаря их стараниям. Они не узнают, что благодарить надо Малфоя. Такого противного слизеринца, который, однако, спас ее душу от разрушения. Который дал ей надежду на счастливую жизнь.       - Идем праздновать, - младшая Уизли светилась от радости. Гермионе не надо было долго думать, чтобы понять, что Гриффиндор победил в сегодняшней игре, на которую сама отличница решила не ходить. Сейчас же, наблюдая за радостной подругой, Гермиона не верила, что еще недавно завидовала Джинни. Завидовала потому что та, относительно легко вернулась к прежней жизни. Завидовала, потому что у нее был Гарри, который всегда был рядом. Завидовала, потому что чувствовала себя одинокой, брошенной, ненужной. Конечно, она понимала, что то, что Гарри и Джинни проводят много времени вместе – естественно. Понимала, но принять не могла. Не могла простить им то, что они оставили ее на обочине. Одну, совсем одну. Уехали вперед к новой жизни, а ее не взяли. И теперь она призналась себе, что если бы Малфой не подобрал ее, то вскоре она бы сдохла на этой обочине. Просто сдохла, как никому не нужная, забытая, потерянная собака.       - Да, конечно, - отогнала противные мысли. Так нельзя! Нельзя! Они не виноваты! Я не имею права так думать! Он не дал ей умереть. Он помог, и теперь она больше не завидовала счастью друзей. Теперь у нее было собственное счастье. – Я скоро подойду.       - Мы ждем тебя внизу, - кивнула Джинни и умчалась в гостиную, где уже вовсю готовились к празднованию опьяненные победой гриффиндорцы. Гермиона постоянно поглощенная своими мыслями и размышлениями даже не замечала, что подруга странно смотрит на нее в последнее время, что почти никогда не оставляет ее одну, всюду таская за собой, что она перестала расспрашивать о самочувствие и личной жизни. Если бы Гермиона только обратила на это внимание то она сразу бы поняла, что с Джинни что-то происходит, но… Но ее мысли были полностью поглощены Малфоем и их отношениями. Особенными доверительными отношениями. Во всяком случае, с ее стороны доверительными…

***

      Он сидел в кресле перед камином и попивал принесенное эльфом огневиски. Он пытался расслабиться. Пытался откинуть от себя все проблемы. Хотел, чтобы в голове не осталось не одной мысли. А думать ему было о чем, но он не хотел. Но, не смотря на его желание, точнее нежелание, он снова и снова вспоминал ночную исповедь грязнокровки.       Это было удивительно. Странно. Он не собирался выслушивать словоизлияния Грейнджер. Он сам собирался сбросить на нее балласт своих терзаний, а получилось… Не получилось. Когда она начала говорить он захотел заткнуть ей рот поцелуем. Но с каждым ее словом он все больше понимал, что ей это необходимо. Он не мог отказать. Не мог оттолкнуть ее, когда она решилась ему открыться. И он слушал. Просто молча, слушал, как она рассказывала о своих переживаниях, страхах, надеждах, мечтах. Ему казалось странным, что они, настолько разные люди, оказывается, очень похожи. Они переживали за близких, боялись потерять их, надеялись, что все закончится хорошо, мечтали о лучшей жизни.       Когда она начала говорить о родителях, рассказала ему о том, что они погибли, у него в груди, как будто бы что-то взорвалось. Теперь он понял, что привлекло его в грязнокровке. Наконец понял, что просто увидел в ней родственную душу. Человека, который тоже пережил страшную потерю, который мог понять его. Вот, что он видел тогда в ее глазах. Не просто пустоту, а такую же горечь от утраты, которую видел и в собственных глазах. Вот именно тот фактор, который толкнул его к ней. Именно это.       Душа его пыталась возражать. Пыталась доказать, что все не так-то просто. Что не только его желание найти понимающего человека свело их вместе. Но он не слушал. Оставался глух. Ему казалось, что теперь-то он во всем разобрался, что теперь он сможет избавиться от тяги к грязнокровке. Теперь он был уверен, что должен просто использовать ее, как это сделала она с ним. Просто взять и в один прекрасный вечер вывалить на нее свою историю, но… Но что-то мешало ему сделать это. Нет, он доверял Грейнджер, но почему-то не торопился рассказывать ей все, обнажать душу.       Если бы он отважился заглянуть в свое сердце, то понял бы, что он просто боится. Он боялся, что как только она все узнает, как только он все расскажет, то ему придется расстаться с ней. Ведь тогда у него уже не будет причин держать ее рядом, быть с ней, общаться. Тогда он сможет снова вернуть их отношения на нормальный для них уровень – ссоры, споры, оскорбления. Ведь это правильно? Правда? Он не знал ответов, он не искал их. Он думал, что после своей исповеди она обязательно попытается поковырять вилочкой и в его душе. Он знал, что она попытается добиться от него ответного рассказа. Он был еще не готов. Не готов отпустить ее.       Именно поэтому он старался избегать ее уже несколько дней, но понимал, что долго не продержится. Желание увидеть ее, обнять, поцеловать, заняться с ней сексом – невыносимо. Страшно, но так нужно. Он понимал, что она все еще нужна ему. Понимал, что ему не хватает ее. Когда она ночью прижималась к его груди, когда плакала на его плече, когда он успокаивающе гладил ее спину – он был счастлив. Потому что она была близко. Потому что она доверилась ему. Это было лучше, чем просто секс, это было лучше, чем все, что происходило с ними раньше. Это было единение двух уставших, истрепанных душ. Слияние двух одиноких, разбитых сердец. Это было истинное волшебство. Волшебство, которое он пытался отрицать, но которое, не спрашивая разрешения, ворвалось в его жизнь.       - Малфой, ау! – Блейз сидевший во втором кресле и потягивающий огневиски уже полчаса наблюдал за отсутствующим взглядом друга. Парень понимал, что с Малфоем творится что-то неладное. И это что-то не было связанно с летними событиями. Нет. Это было чем-то другим. Новым и неожиданным. Забини хорошо чувствовал своего друга. Но не в этот раз. Если бы он хуже знал Малфоя то он возможно предположил бы, что тот влюбился, но… А что если и так? А вдруг? Нет, нет! Только не Малфой. Да и в кого? Он в последние недели как-то поостыл к женскому полу.       - Чего тебе? – Малфой вынырнул из своих мыслей и неохотно посмотрел на друга, который все еще внимательно рассматривал его в отблесках пламени. – На мне что грибы выросли? – ирония. Отвернулся, не хотел встретиться взглядом с темными глазами Забини. Не хотел, чтобы тот догадался, что его мучает, что гложет.       - Нет, - Блейз хмыкнул. Тон друга подсказал ему, что тот чем-то весьма обеспокоен. Видно мысли были не особо радужными. – Просто ты, какой-то потерянный в последнее время. Что-то случилось?       - Нет, - просто. Он не будет объяснять. Конечно, не будет. Зачем? Все равно Забини не поймет. В этот раз он не сможет поддержать. Поэтому лучше молчать. Он не хочет видеть насмешливых взглядов лучшего друга. А ведь тот именно так отреагирует на то, что он спит с грязнокровкой. Именно так. Другого варианта нет. Забини просто не поймет, что их объединило похожее горе. Не поймет, а объяснять, втолковывать не было не сил, не желания.       - Ну да, конечно, - ухмыльнулся. Малфой снова врал – это было ясно. Но вот почему? Почему он опять закрывается? Отталкивает. Ведь он рассказал ему о летних событиях, рассказал, что Пожиратели будут за ним охотиться, рассказал, что Малфой-мэнор сгорел, а сейчас опять молчит… Может случилось что-то совсем ужасное? Но нет. Малфой не выглядел сильно обеспокоенным. Напряженным, задумчивым – да, но не злым, напуганным, обессилевшем от вечной борьбы. – Если что, я рядом.       Забини был понятливым. Он знал, что сейчас лучше уйти. Лучше оставить Драко одного. Если тот захочет то все расскажет, а если нет… Ну, не пытать же его, в конце-то концов!       Он остался один. Посмотрел на кресло, в котором только что сидел Забини и вспомнил. Вспомнил, как несколько дней назад он так же сидел и наблюдал за грязнокровкой, которая одним глотком выпила бокал вина, только чтобы успокоиться. Улыбнулся. Он хотел повторения их вечера. Снова хотел сидеть и смотреть, как отсветы пламени пляшут на ее нежной коже. Смотреть, как она постоянно поправляет норовивший сползти свитер и откидывает непослушные пряди с лица. Смотреть, как она задумчиво гладит ручку кресла и покусывает нижнюю губу, когда встревожена. Он хотел этого снова, но признаться себе в этом отказывался. Его разум все еще не смирился с тем, что сердце и душа стремятся к грязнокровке. Его воспитание и правила, которые ему втолковывали с детства, все еще не давали ему возможности стать свободным. Забыть обо всем и просто жить. Жить так, как хочется, а не так, как надо остальным. Он все еще не стал собой…