Время это все, что у нас осталось...

      Главное не сорваться. Не закричать. Не завыть от боли раздирающей душу. Не умереть от того, что сердце, кажется, больше не хочет биться. Надо просто переждать, перетерпеть, пережить. И станет легче. Конечно, станет. Обязательно. Но сейчас, когда ее хрупкий мир, вновь возродившийся из пепла совсем недавно, снова разрушили верить в то, что все будет хорошо - не получается. Не выходит. Она чувствует себя маленькой и слабой. Ничтожной. Ведь она сломалась. Позволила себе сломаться. Разрешила ему сломать. Это глупо. Абсолютно неправильно. Она ведь знала, что все то, что было между ними – глупость. Временное помутнение рассудка. Но почему тогда так больно? Почему?       Тихие шаги и теплая рука, гладящая ее по спине. Тихий шепот:       - Ну, тише, тише, милая, - успокаивающе, как в детстве делала мама, когда ей снился кошмар. Но в этот раз все было реальностью, а не сном.       - Джинни, Джинни, - вырывается из сомкнутых губ, которые еще помнят его утренние поцелуи. Поцелуи, которые заставляли ее летать. Заставляли верить в то, что все у них будет. Обязательно будет, когда-нибудь. Ухватиться за спасительную соломинку – руку подруги и представить, что ничего не было. Может так станет легче? Может, отпустит? Но не помогает, не отпускается и легче не становится. Ни капли.       - Я знаю, Гермиона, знаю, - сестра Рона приподнимает лицо подруги и смотрит прямо в заплаканные покрасневшие глаза. Она видит боль. Раздирающую, невыносимую боль, которую гриффиндорская отличница старается скрыть, но в это раз у нее не получается. Она не может надеть привычную маску и сделать вид, что все хорошо. Потому что все совсем не хорошо. – Я все понимаю, дорогая. Не стоит так убиваться из-за Малфоя.       - Что? – на секунду приходит в себя. Она знает одно, что Джинни не должна была знать об этом. Не должна была знать о их недоотношениях. Никто не должен даже догадываться, что происходило между гриффиндоркой и слизеринцем. Никто. Тогда откуда? – О чем ты?       - Гермиона, я твоя подруга и я видела, как ты смотришь на него, когда думаешь, что никто не видит. И он смотрит. Постоянно. Стоит вам только оказаться в одном помещении, - Джинни грустно улыбнулась и стерла мокрые дорожки слез с лица подруги. – Я понимаю тебя. Не осуждаю и мальчишкам ничего не скажу. Просто расскажи мне все, поделись и тебе станет легче. Обещаю.       Несколько минут она молчала. Она не хотела говорить и в то же время она мечтала поделиться с кем-нибудь. Мечтала, чтобы ее поняли, чтобы услышали. И она начала говорить. Все было не так, как ночью с Малфоем. Она не выворачивала свою душу наизнанку, она просто говорила коротко и ясно о том, что произошло с тех пор, как она впервые столкнулась с Малфоем во внутреннем дворике. Говорить было, на удивление, легко. Говорить и понимать, что на сердце становится спокойнее, а истерика постепенно утихает. Джинни не перебивала, внимательно слушала и иногда кивала. Когда Гермиона начала рассказывать о том, что произошло сегодня в коридоре рыжая просто улыбалась. Она знала, как успокоить подругу. Знала, как привести ее в чувства и вернуть потерянную надежду. Она понимала, что сейчас все зависит от ее слов. Сможет ли она доказать Гермионе, что все, что случилось всего лишь недоразумение. Глупость и гордыня. И страх. Джинни не понимала – зачем ей оправдывать Малфоя? Она просто чувствовала, что Гермионе это надо, что она нуждается в этой надежде, которую дать ей могла только Уизли. Она знала, что за последние недели подруга наконец-то начала оживать. А это было именно тем, чего так хотели Гарри, Рон и она. Именно то, чего они добиться так и не смогли. А Малфой смог. И сейчас девушка Поттера приняла для себя очень важное решение: она сделает все, чтобы ее подруга была счастлива. И пусть ее счастье с несносным хорьком, но оно того стоит. И она обязана помочь ей.       - Гермиона, - когда Грейнджер замолчала, Уизли взяла слово, - я знаю, что тебе сейчас плохо, больно и неприятно, но послушай меня. Мама всегда говорила, что мужчины, как дети. И это то, в чем она, несомненно, была права. Я, конечно, не знаю Малфоя, но думаю, что он просто испугался. Он, как и любой мужчина, не хотел, чтобы ты видела его слабым, разбитым, напуганным, в конце концов. Ты пойми, что он еще не достаточно знает тебя, не настолько доверяет, чтобы открыть перед тобой душу, - Джинни говорила уверенно, стараясь передать подруги часть силы и веры в свои слова. – Ты должна понять его. Да, он был груб, но мальчишки такие дураки. Я уверенна, что Малфой сам скоро поймет, что совершил ошибку и, надеюсь, даже попытается сделать первый шаг. Ты просто подожди и не отталкивай его.       - Джинни, он никогда не сделает этого. Он не умеет извиняться, - Гермиона ни секунды не верила в то, что говорила Джинни. Хотя слова младшей Уизли и пробудили в ней надежду. Надежду, которую она потеряла в пустом коридоре.       - Если все то, что ты мне рассказала правда, то он извинится. Вы сами еще не поняли, что с вами происходит. Я удивляюсь, Гермиона. Ты такая умная, а не можешь понять, что ты просто влюблена в слизеринца, - теплая улыбка осветила красивое лицо Джинни.       - Нет! – возмутилась Гермиона. Почти искренне. Почти сама верила в то, что говорила. Почти. А где-то на задворках сознания звучали слова: «Люблю, люблю, люблю». Но вопреки тоненькому голоску она громко возразила: – Я не люблю его! Точно не люблю!       - Хорошо, как скажешь, - легко согласилась младшая из Уизли, но решительные искры в глазах показали, что абсолютно не верит в то, что говорит отличница. В голове Джинни появился план, вот только в этот раз ей нужна помощь не Гарри и даже не Рона. Нет. Ей надо поговорить с единственным человеком, кроме нее, который знает об отношениях этих двоих сумасшедших.

***

      Темные коридоры, переходы, лестницы. В Хогвартсе уже все давно спят и только две фигуры быстро поднимаются на Астрономическую Башню. Туда, где дует пронизывающий холодный ветер. Туда, где можно ощутить на себе всю ярость приближающейся бури. Туда, где их точно ни кто не увидит, не застанет. И это главное, а погода… Это как-нибудь можно и перетерпеть несколько минут. Этот разговор будет коротким. Они здесь не для того, чтобы обмениваться любезностями или, хотя бы, по-дружески поболтать. Они здесь для того, чтобы спасти две разрушенные жизни.       - Ты знаешь? – вопрос – утверждение. Голос немного хриплый и взволнованный.       - Да, - тихо, но собеседница слышит. Кивает согласно. Они чувствуют, что от них зависит многое. Они должны помочь.       - Ты видел? – опять, то ли вопрос, то ли утверждение. Непонятно, но это и не важно. Все равно отвечает:       - Да, - все так же тихо. – И слышал тоже.       - Это конец? – а вот это наконец-то вопрос.       - Не знаю, - смотрит в глаза. Золотистые, с темными крапинками и почти черные встречаются. Они понимают друг друга. Удивительно и неправильно, но сейчас их объединяет нечто большее, чем просто школа, возраст и тайная встреча. Их объединяет желание все исправить, склеить, спасти.       - Мы должны помочь? – девушка уже дрожит от пронизывающего холода. Ей хочется уйти поскорее, но она знает, что не сделает этого. Она не уйдет, пока они не поговорят.       - Да, - коротко и четко. Появляется впечатление, что ему все равно, что он не хочет разговаривать с ней. Но на самом деле он просто не знает, что сказать. Он растерян. Слишком многое случилось сегодня. Слишком много он узнал, а вот теперь ни как не мог разобраться в себе. Не понимал, что чувствует и что должен сделать.       - Как? – снова вопрос. Ей кажется, что она какая-то дурочка, которая сама не может ответить и постоянно спрашивает старшего товарища. Вот только тот, почему то не стремится объяснять ей хоть что-нибудь. Глупо.       - Для начала нам стоит с ними просто поговорить, - неуверенно, но другого он придумать не может. Странно. Он еще никогда не чувствовал себя таким беспомощным.       - Я уже говорила с ней, - смотрит куда-то вдаль, где должно быть озеро и горы, но сейчас все скрыто за пеленой дождя и темноты. – Она будет ждать извинений от него.       - Глупо, - смеется тихо, но она слышит. Становится обидно.       - Ведь он виноват, - почему-то из-за его веселья ей стало грустно. В какую игру они играют? И будет ли в ней победитель?       - Да, но он Малфой, - спокойно, как будто бы не он только что смеялся до слез. – Он не сделает первый шаг.       - И что делать? – спрашивает, а сама уже знает ответ. Догадывается.       - Может, мне удастся уговорить его принять ее первый шаг, а потом… - запнулся. А что, собственно, потом? Он не знал. Но это уже будут и не его проблемы. – Пусть сами разбираются. Просто стоит подтолкнуть их друг к другу. Дальше, я думаю, они справятся и без нас. Справлялись же все это время.       - Да, наверное, ты прав, - девушка снова посмотрела на собеседника и грустно улыбнулась. Она не понимала: зачем ему это? Зачем это ей? Но одно знала точно: они должны помочь склеить две разбитые жизни в одну. Возможно, это будет правильно. А может и нет? Кто знает?

***

      Малфой лежал на своей огромной кровати и понимал, что сегодня не сможет уснуть. Его глаза безразлично скользили по комнате. Взгляд цеплялся то за кресло, где, кажется, еще вчера сидела гриффиндорка, то за стену, в которую он недавно вдавливал ее, занимаясь любовью. Нет! Не любовью! Просто трахаясь! Трахаясь с грязнокровкой! Отрицал то, что душа уже поняла, что сердце уже почувствовало, а разум все еще глупо твердил: «Нет, нет, нет».       Ему казалось, что мир перевернулся. Что все, что он восстанавливал по маленькому кирпичику, было разрушено в одну секунду. Просто маленькая статья в газете. Просто напоминание из прошлого. Он сразу же сдался. Даже не попытался бороться с собой. Он проиграл, даже не вступив в игру.       И она… Она… То, что он сказал, то, что сделал – ужасно. Это было глупо и жестоко. Весьма жестоко. Ведь он знал, теперь понимал, что она пришла в тот коридор не чтобы смеяться над ним. Нет. Она пришла, чтобы помочь, утешить, защитить, а он… А он оттолкнул единственного человека, рядом с которым чувствовал себя живым и почти цельным.       А теперь он не знал, что делать. Он не знал, как жить, как извиниться. Да он и не хотел извиняться перед грязнокровкой! Хотел, но делать этого не станет. Не потому, что гордость не позволяет. И даже, не потому, что он считает себя выше нее. Просто он не умеет. Он не умеет извиняться. Он боится, что она этих извинений не примет. Зачем ей это? Не после того, что он сказал. Как он сказал.       Провел рукой по подушке, на которой она спала всего ночь назад, и почувствовал, как в сердце что-то защемило. Больно. Больно и неприятно. И страшно, что все это уже не повторится. Страшно, что она больше не придет к нему. Не прижмется к нему, не подарит свое тепло. Страшно от того, что он может больше не увидеть ее красивые карие глаза, в которых можно утонуть. Может не услышать, как она молит его о ласках. Может не увидеть ее оргазмы, которые он считал самыми прекрасными.       Спать не хотелось… Ночь обещала быть длинной…