Один в девяти мирах

- Я пойду с тобой. - Локи… - Не обсуждается. - Но… - Кто бог? - Ты бог. - На колени. - Что??? - На колени! - Ладно, хорошо. - … - Доволен? - А теперь умоляй меня пойти с тобой. - Локи! - Не слышу. - *вздох* - Я должен ждать? - Локи, пожалуйста, пойдем со мной на «Кориолан». - М… не знаю… я хотел дома остаться… - Локи!!! – Том вскочил на ноги и продолжил натягивать брюки, - извращенец, старый, скандинавский, зелено-ётунский извращенец! Я закатил глаза, потом походил по комнате, глянул в телевизор, увидел там прохожего, которого спрашивали что-то о современной литературе, и принял его облик. - Смотри! – приказал я. Том поднял на меня глаза и вздрогнул, увидев рыжеволосую девушку на моем месте. Потом взял ботинок и стал его натягивать. - Женщина, значит. - Да, и обеспечь мне место в первом ряду. Том вздохнул. В гримерку меня не пустили, пришлось стать невидимым. Но даже так Том как-то меня почувствовал и, откашлявшись, сказал: «После спектакля кто-то получит от меня дрозда!» Я не понял смысла высказывания, как и все прочие, присутствующие в помещении. Однако, я понял, что действительно зря сюда сунулся и счел лучшим вариантом для себя уйти и ждать начала спектакля в зале. Помещение было тем самым, где мы с Томом встретились впервые. От него веяло тоской и почему-то овощами. В этих стенах, да еще и посреди смертных, неуютно. Они возятся, перешептываются, а те, что сидят спокойно, делают умные лица, причем только им эти лица кажутся таковыми. В действительности же каждый из них выглядел напыщенным балваном. Их продолжительный, тихий, но уверенный гул напоминал надоедливую муху. А я даже рукой взмахнуть не мог, чтобы ее отогнать! Почему я просто не могу приказать им заткнуться?! Ожидание напрягало меня. Как эмоционально, так и физически. Я знал, что мне нужно для спасения: пойти в гримерку и забрать Тома домой. Мне необходимо было то спокойствие, которое он излучал. Хотя бы крупица утешения… Дошло до того, что самые страшные мысли вернулись ко мне. Я стал представлять, что будет, если Гулльвейг придет прямо сюда. Что я сделаю? Чем станет для Тома потеря меня? Мы ведь так мало знакомы. Мы совсем еще не знакомы! Я стал каким-то дерганным, и уже думал о том, чтобы связаться с Тором. Я хотел разузнать, что известно ему, когда свет потух, и от него остались лишь полоски, составляющие квадрат на полу. Я попытался отвлечься, сконцентрировать свое внимание на выбежавшем из ниоткуда мальчишке – светловолосом пухлячке. Он принялся рисовать на полу линии. Но Тома по-прежнему не было рядом, не было источника умиротворения моей души. Я перекинул ногу на ногу, мне было неудобно, неуютно ощущать себя женщиной. Я раздражался все сильнее, и ситуация усугублялась до тех пор, пока я не увидел Тома. Или правильнее сказать - Кориолана? Потому что моего человека в римлянине я не разглядел. Куда делся смешной растерянный мужчина с макаронами на голове? Тот, кого я созерцал, был суров и сосредоточен. Даже не заметив того, я отключился от собственной нервозности: события, разворачивающиеся в двух шагах от меня, увлекли. Том действительно перевоплотился. Стал кем-то другим. Он был храбр – это первое, что я узнал о главном герое спектакля. Кай Марций оказался полной моей противоположностью: любил сражения, не умел лгать. Проникся я к нему во время его вторжения в Кориолы. Я подумал тогда, что струсил бы, попытался бы спасти себя. Но не Том. Том, как и Кай, приложил бы все усилия во благо общему делу. За это в первую очередь я полюбил Кориолана, за сходство с Томом. Только Том не милитарист, он бы конфеты детям раздавал, а не Кориолы захватывал. Эти мысли заставили меня улыбнуться, а сердце - с болезненной нежностью сжаться. Кто бы мог подумать? «Какие чувства ты научил меня испытывать!..» Действие продолжалось. Я вспомнил, что уже очень давно не был в театре, никогда не был театралом, а теперь вот сижу, анализирую события и поступки действующих лиц... Со мной вообще странные вещи творятся в последнее время. Даже не знаю, чего от себя ожидать в следующую минуту. На Тома было удивительно приятно смотреть, и когда его всего залили кровью, я готов был вскочить с места и закричать: скорее смойте это с него! Было как-то нелепо видеть раны на его теле… неправильно. Я понимал, что ран нет, что Том актер, он в гриме, но хотелось выбежать вперед, исцелить его, забрать. Эти мои переживания все усиливались, пока не достигли апогея во время одной из сцен. Свет гаснет. Лишь круг высвечивается в воцарившейся тьме. Свысока льется тонкая изгибающаяся струя. Она сильна и упруга, а человек так слаб, он изранен. Тело его, красивое и прежде сильное, в крови. Человек встает под воду, жесткую и безжалостную. Она долбит его по окровавленной голове, по рассеченным мышцам плеча. Ему больно. Как же ему больно! Он едва сдерживается, чтобы не закричать. Звуки, что вырываются из его груди, сдавленны, он крупно дрожит. Кровь потоком льется к нему под ноги, омывая точеный стан. Тело его, притягательное, словно созданное для жарких поцелуев и наслаждения, пронзено болью. Не в силах больше этого видеть, я закрываю глаза. Да, это всего лишь игра. Но какая правдоподобная! Я поверил ему, я хотел помочь и был бессильным. Наконец, все заканчивается. Но едва дождавшись смены сцены, я понял, что попал из огня да в полымя. Лепестки роз встретили Кориолана дома, а то, что случилось дальше, доставило мне не меньше неприятных ощущений, чем сцена омовения ран. Я все понимаю, конечно. Я умен, я умудрен богатым жизненным опытом, но я не позволяю никому, повторяю, никому во всех девяти мирах целовать моего Тома! С той секунды, как я увидел это их гнусное соприкосновение губами (неоднократное), я думать больше ни о чем не мог. До самого антракта я был на взводе. Желание размазать ни в чем не повинную актрису по холодному тоскливому полу не унималось. Я пытался взять себя в руки, наступить собственной ревности на горло, я прилагал к этому все усилия, как вдруг понял: я люблю его. Я всегда его любил. Вот почему моя жизнь была такой скучной и унылой. Я любил его, а его не было рядом. А теперь он появился, теперь все по-другому. Ничего странного со мной не происходит, я просто стал таким, каким являюсь в действительности. Том лишь помог мне раскрыться, помог стать собой. Только начался антракт, я ворвался к нему в гримерную. Не знаю, что было написано у меня на лице, но Том попросил всех выйти, и запер за ними. Я тут же принял свой облик. - Локи! Ты что творишь? Мне нужно подготовиться… смотри, меня помидорами забросали! – я впервые видел Тома таким недовольным… и грязным. Я щелкнул пальцами, в одно мгновение очистив своего человека. Он удивленно заморгал, осматривая себя. - Эм… Локи? Я окинул взглядом тесную комнату, выискивая стул. Заприметил его в паре-тройке шагов, взял человека за плечи, потолкал до стула (Том почему-то сопротивлялся, не понимал, чего я хочу от него, вероятно). - Что ты… - забормотал он, опускаясь на мягкое сидение, испустившее воздух под его весом. Я не то чтобы не хотел отвечать ему - я не знал, что ответить. Я опустился перед стулом на колени, чем привел человека в страшнейшее замешательство. - Локи… Родной мой, что ты делаешь?.. – Том ласково провел ладонью по моим волосам. Я перехватил его руку, взял обе его ладони в свои. Опустил взгляд, собираясь с духом. Потом взглянул в глаза человека, и даже голова закружилась, как одурманивающее прекрасны они были. Из-за цвета или из-за чувств, которых они всегда были полны? Какие же, к Хель, они были голубые! Том тепло улыбнулся, веки его опустились, и лицо его стало приближаться к моему - он хотел поцеловать меня, но я увернулся. Том удивленно поднял брови. У меня что, тоже одна бровь выше другой? - Ты трогал губами ту женщину. И хочешь теперь прикоснуться ими же ко мне? – я ощетинился, но рук не выпустил. Мне хотелось, наверное, чтобы он прощения попросил, чтобы сказал, что любит только меня. Я понимал, что все это глупо, но не удержался от подобного замечания. Том же выглядел так, словно ему сказали, что метеорит уничтожит Мидгард через семь минут. Этот человек явно что-то мучительно обдумывал и вот-вот собирался начать вымаливать прощение. Я не дал ему сделать этого и заговорил первым: - Я люблю тебя. Том закашлял, словно подавился. Причем сильно. Согнулся пополам, уткнулся лбом в мое плечо и никак не мог откашляться. Я гладил его по спине и посмеивался. Как же это странно, говорить кому-то о любви… Так не похоже на меня, но так правильно. И как я мог жить раньше? Жить без Тома… Для чего? Наконец-то предмет моего обожания поднял покрасневшее лицо, он глотнул воздуха, схватил меня за руки и заплакал. - Ло…ки, - жалобно выдавил он. Я поспешно поднялся на ноги, сел к нему на колени и прижал его голову к своей груди. - Полно тебе, Том, чего ревешь?.. - Я… я же и не надеялся, что ты существуешь… я же играл тебя… я… - шептал он мне в кофту. - Знаю, знаю… Он не раз успел сказать что-то подобное со дня нашего знакомства. - Я тоже тебя люблю, не покидай меня никогда… - попросил он и поднял на меня лицо, удерживая за грудки. - Никогда… - пообещал я. - Знаешь, я за тебя жизнь отдам! – воскликнул он внезапно, вонзаясь в меня безумным взглядом. - Даже не думай! – строго произнес я и стукнул его пальцем по кончику носа. Том засмеялся сквозь слезы. - Меня тут заставляли на нос жать и пикать! Ты мне напомнил, – смеялся он. - Это было забавно… Вот смотри… Пэ-эп! – он с широкой улыбкой нажал мне нанос. – А можно с любым другим звуком! Например… Я внезапно схватил его за палец и крепко сжал. - После спектакля я намою тебя, - перебил его я. - Я смою с тебя всех тех, кто трогал тебя до меня, и когда ты станешь чистым… Лицо Тома вытянулось, веселье быстро подменилось лихорадочным блеском в глазах. Я специально не договорил, оставляя место загадке, чтобы пошлый намек так и остался всего лишь намеком. Я встал, Том потянулся за мной, но остался на месте. Он сглотнул, провожая меня взглядом до двери. У самого порога я остановился и произнес: - Кай Марций нравится мне. Я за него болею, - я в один миг сменил облик и вышел из гримерной. Кориолан глупец, несомненно глупец. Но какой… Некоторые порой заставляют себя уважать. Ты не хочешь этого, ты хотел бы ненавидеть их или смеяться над ними, не замечать, но чувство уважения разливается по тебе, как яд, его не скрыть. Внешне я оставался холоден, но внутренне переживал за этого гордеца. Он был понятен мне, и даже близок. Я никогда бы не облачился в рубище, чтобы вымолить у кого-то что-то. Просить у народа? Извольте. Мне понравилась сцена в сенате, когда Том кричал и брызгал слюной. Не хотел бы я увидеть его таким вновь в реальной жизни. После антракта мое нутро разрывали два чувства. Первое было вызвано великолепной актерской игрой. Мне нравилась история, нравилось, как актеры справляются со своими ролями, я погрузился в атмосферу искусства. Отсутствие декораций и костюмов не мешало спектаклю погружать зрителя в атмосферу далеких лет и чужих земель. Это было прекрасно. Меня совершенно перестали раздражать присутствующие в зале мидгардцы – я был в плену у шедевра. Другое чувство было чувством ревности. Том продолжал изображать любовь, а изображать он умел. Мало того, что жена Кориолана целовала его, так его целовал еще и какой-то мужчина, враг по сценарию, но кто знает, какие у них были отношения в жизни, до встречи Тома со мной. Почему всем так нужен мой Том?! Последнюю сцену я тоже смотрел с двоякими ощущениями: с одной стороны, она меня очень тронула, чуть ли не до слез, а с другой стороны, у Тома потекли сопли, и я пообещал себе еще не раз ему об этом напомнить. Он смотрел поверх меня, был очень драматичен… и соплив. Я сидел и улыбался, до тех самых пор, пока не осознал, чем сейчас все закончится. Отказавшись от мести, Кориолан, дабы защитить семью и родину, отдал себя в руки врагам. Тома привязали на цепь и подняли за ногу, как куклу. «А где страховка? – спрашивал я. – Только не сломайте! Он же так хрупок!» Нож был остер, нож вспорол его тело, и выпустил кровь, Том хрипел и захлебывался, а я смотрел… Я чуть привстал, словно хотел кинуться туда. Сердце дрожало даже, а не билось, такими частыми были его удары. Тихий выдох-стон покинул мою грудную клеть. Помнится, голова кружилась, и сыро было на щеках. Широко распахнутыми глазами я наблюдал смерть любимого. Когда состояние шока стало проходить, я поклялся себе, что не допущу его гибели, что обреку скорее себя на вечные муки, но он будет жить. Потому что если не будет Тома, то зачем быть девяти мирам? Все потеряет смысл. Мне стало страшно, что Тома может не стать. Я ощутил ту пустоту, которая заполнит все, которая будет мной. От этого ощущения чудовищной пустоты я пришел в ужас. Это был даже не страх, это была паническая атака. И не было никаких сил справиться с собой. Когда Тома сняли с цепи, когда он поднялся на ноги, я обмяк на стуле. Мир перед глазами плыл, мне было плохо. Едва зал поднялся, чтобы воздать хвалы постановке, хлопая стоя, я поспешил удалиться. Мне необходимо было оправиться от потрясения. Когда Том кланялся, я был уже дома. Я метался, я ждал, когда же мысли о Кориолане будут вытеснены мыслями о вражде с ванами, но этого не происходило. В голове вертелась только одна мысль: «Я пойду на что угодно, если речь будет идти о жизни и смерти Тома». Постепенно я начал понимать, что веду себя глупо. Я опустился на стул, закрыл глаза, попытался прийти в себя. Вдох, выдох, вдох… - Локи! – крик прервал мою так и не начавшуюся медитацию. Том предпринял попытку броситься мне на шею, но я ее предотвратил, и он как-то обиженно протянул, помогая себе руками: – Я же волновался, искал тебя! Почему ты ушел? Мы собирались вместе возвращаться! Я поднялся с места, крепко взял Тома за плечи и усадил туда, где только что сидел сам. - Послушай меня… - заговорил я, еще не набравшись должной уверенности. - У тебя вид такой… - Том явно ничего не понимал, он смотрел на меня, а ладонями настойчиво разглаживал несуществующие складки брюк на коленках. - Послушай меня, - спокойно, но куда жестче произнес я, глядя в его лицо, - все хуже, чем я тебе рассказывал. – Я помолчал, удостоверившись, что Том уже сосредоточился. – Та колдунья из ванов, Гулльвейг, она обязательно найдет меня. Я не знаю, как с ней бороться - никто не знает. Она придет и приложит все усилия, чтобы предать меня пламени. - Предать пламени? – Том словно съежился, но одновременно вытянул шею, глаза – озера скорби, ни больше, ни меньше. - Она сожжет меня, Том. Потому что однажды я сжег ее. Я управляю огнем, вряд ли простое пламя возьмет меня, но она выкрутится, я уверен. - Не говори так! – внезапно жестко и низко крикнул Том, такого его, пожалуй, я и не хотел видеть не на сцене. – Не говори о своей гибели как о данности! – человек поднялся на ноги, и я подумал, что сейчас он будет метать и крушить, но он резко смягчился, подошел ко мне, хотел дотронуться до лица, однако в последний момент отдернул руку и тихо произнес: - Никогда. Я невесело улыбнулся. - Это еще не все, - умолкнув, я надеялся подготовиться к собственным словам, но ничего у меня не вышло. – Когда она придет, ты будешь рядом. Но ты не должен вмешиваться - ты должен бежать: не в твоих силах спасти меня. Том замотал головой, не моргая, словно даже не дыша. - Я заслоню тебя. Том произнес это, и мы смотрели друг на друга какое-то время. Потом он подошел к столу, сорвал с него кружевную белую скатерть и поднял ее в руках за своей спиной. Она представляла собой полукруг, и с ней, растянутой, Том походил на белку-летягу. - Я – твой ангел! – заявил он и обнял меня своими крыльями, закутав в них с головой. Я мгновенно почувствовал защиту и безопасность. Хоть я и понимал, что человек снова ведет себя как сумасшедший, что ощущения, которые дарит мне Том, лишь миражи… но мне все равно стало хорошо. Мое сознание боролось само с собой. Одна его сторона требовала продолжения разъяснительной беседы с человеком, другая все более погружалась в пучины счастья. Я сжал Тома, сжал крепко-крепко и пробормотал ему в шею: - А что такое «ангел»? Том ерошил мои волосы и терся об меня колючей щекой. - Почитай книжку, которая возле телевизора лежит, ты же любишь читать, - посоветовал он. Внутренний голос вопил, что что-то я делаю не так. Но что может быть не так, когда мы с Томом вместе? - Мы должны что-то придумать, куда-то спрятаться или найти союзников, - пробормотал Том, и я оттолкнул его. С чем бы сравнить это отталкивание? Это что-то сродни тому, чтобы набраться сил и сломать себе палец. Ты это все-таки делаешь, но это тяжело, а после еще и больно. - Ты не станешь вмешиваться! – приказал я. – В противном случае я уйду, чтобы не подвергать тебя опасности. Я сказал это, но сам тому не поверил. Ясно же, что я лучше кожу с себя сдеру, чем оставлю Тома. - Нет! – Том крикнул это быстро, нервно, лицо резко побледнело, человек притянулся ко мне и сжал в кулаках мою одежду, потом шумно выдохнул, посмотрел в глаза и повторил спокойно и твердо: - Нет. Я представлял, что он чувствует. Я испытал бы то же самое, если бы Том сказал мне, что уходит. Наша эмоциональная зависимость была столь велика, что разрыв нашей связи негласно приравнивался нами обоими к смерти. - На что ты готов, чтобы спасти того, кого любишь? – спросил меня Том, дрожа. Ответ был очевиден. - На все, - ответил я, и Том кивнул. Этот вопрос, этот кивок, этот взгляд… по всему я понял, что Том не останется в стороне, когда за мной придут. Но и покинуть его я не смог. Не потому что каждая минута, прожитая вдали от него, станет для меня пыткой, а потому что то же самое будет происходить с ним. А я не могу причинить ему боль. Том отвел взгляд, скатерть упала на пол, я глядел на нее, пока человек уходил куда-то, потом поднял, набросил на плечи. Ощущения защищенности не последовало, оно все ушло в другую комнату. Я осмотрелся, заприметил возле телевизора книгу в белой обложке. - «Дневник ангела-хранителя», - пробормотал я, взял роман в руки, но вдруг вспомнил, что собирался отмыть Тома от чужих поцелуев и прикосновений, и пошел в ванную. На душе было тяжело. Я хотел спасти хотя бы Тома. Судя по звукам, сейчас он на кухне. Наверное, хочет удивить меня каким-то шедевром. Я улыбнулся. - Ты не найдешь нас здесь, - сказал я твердо и попытался убедить в этом себя.