Слышишь? Моё сердце, оно всё ещё поёт.

Взвалив на себя раненого и обессиленного Ремуса, волочу его к уже хорошо знакомой двери. Дойдя до крыльца, улавливаю невнятные звуки, которые тот час рассеиваются, сменяясь скрипом дверной ручки. На пороге появляются фигуры Аластора и Кингсли. – Может, вы будете так любезны и поможете мне, – что есть силы рявкаю на мужчин, которые пребывают, похоже, в ступоре, поскольку лица их излучают явное негодование. Вручив Ремуса Аластору и Кингсли, захожу в дом, вешая на крючок свою мантию и ту, что напоминает тот благородный поступок в лесу, двигаюсь в гостиную, где уже на диване лежит Ремус. Расталкиваю только что подошедшую толпу: Муди, Кингсли, чету Уизли и Сириуса, пробираюсь к человеку, чья судьба, пожалуй, сейчас важнее всего остального, садясь на пол, подле дивана. Взяв оборотня за руку, которая за столь короткий срок стала безумно родной, подношу ее к своим горячим и трепетным губам. По мерно вздымающейся груди и закрытым глазам понимаю, что мой Ремус спит. – Ему нужно отдохнуть, проспит часов двенадцать, - с сочувствием и пониманием отзывается Аластор. – Теперь, Тонкс, я хочу, чтобы ты рассказала мне все, что с вами произошло у поместья Упивающихся. И я рассказываю Аластору о том, как нас уже поджидали в обветшалом доме, о нападении Грейбека, о парализующем заклятии, которым его угостил Ремус, о том, как лишила Фенрира памяти, замела следы и залечила Рема. – Хорошо, что ты применила заклятие Забвения, но Упивающиеся скоро хватятся его, будут искать Грейбека в той местности, поэтому лучше туда пока не соваться. Тебе стоит отдохнуть, Тонкс. На сегодня хватит с вас двоих. Где–то вдалеке слышится шорох уходящих, а позже стихает, оставляя меня наедине с раненым мужчиной и градом свалившихся мыслей. Выжил ли Ремус, будь его раны немного глубже, или не примени я вовремя пришедшее в голову заклятие Исцеления? Наверное, я не смогла бы смириться, не вынесла потери моего оборотня, который с первой же встречи защищал от всех невзгод и опасностей, грозивших мне. Дни стали бы серыми, тусклыми, пасмурными, потеряли всякий смысл. И жить больше не хотелось, стремление радоваться новому дню, заметив его гордый профиль, взирающий с такой заботой, было бы попросту потеряно. Нет, нельзя допускать подобные мысли в свое изрядно потрясенное сознание. Не время заниматься самобичеванием, когда Ремус жив и пусть не совсем здоров, однако находится здесь, под моим крылом. Ни на минуту, ни на секунду больше не позволю ему лезть на рожон, отправляться со мной на задания, ибо сосредотачиваясь на заботе о любимом человеке в такие моменты, напрочь забываешь о своем деле. Поэтому-то пару влюбленных ни под каким предлогом не допускают к миссии, если, конечно, руководству известно о любовной связи этой пары. Аккуратно склонив голову и эгоцентрично позволяя слезам стекать по щекам на грудь Ремуса, я, не найдя силы подняться в свою комнату ни физических, ни моральных, засыпаю, проваливаясь в пучину своих кошмаров, непосредственно пребывая на старом потертом ковре, который скрывает под собой прогнившие половицы. Скрип, вызванный, как я позже поняла, шагами Молли Уизли, заставляет вырваться из ужасного сна. Ее заботливые руки накрывают сначала одним недавно постиранным пледом Ремуса, а затем вторым – меня. Холод и страх, доселе высасывающие энергию, растворяются, стоит только теплой ткани коснуться моих плеч. – Тонкс, дорогая, отправляйся к себе в комнату, – раздается в тишине ее молящий отголосок. – Нельзя спать, сидя на ковре. Тебе нужно прилечь. – Спасибо за заботу, Молли, но я не уйду. Не сейчас, не в этот момент. Пойми, я должна быть с ним. Я знаю это, знаю, что нужна Ремусу. Вспомни себя с Артуром в те неспокойные времена. Что ты тогда чувствовала? Оставила бы его, будь твой возлюбленный при смерти? Неловкое молчание. Сознание Молли, по–видимому, уже начало рисовать эти картины, но отмахнувшись от плохих мыслей, та лишь с пониманием улыбнулась. Бросив беглый взгляд на спящего мужчину, она отправилась восвояси, даря возможность мне вновь коснуться щекой широкой и мускулистой груди Ремуса, погрузиться в безжалостную дрему. Почувствовав на своей щеке мягкую, большую, такую теплую и родную ладонь, ощущаю, как Рем заправляет за ухо прядь моих розовых волос. Распахнув глаза и водрузив подбородок на ключицу Ремуса, пробегаюсь тонкими пальчиками по шероховатой рубашке, задевая пуговицы, всматриваюсь в его лицо, которое находится теперь совсем близко. Он улыбается так легко и так искренне, продолжая касаться подушечками пальцев моей щеки. – С добрым утром, Соня. Неужто спала рядом со мной всю ночь? – Пустяки. Как ты? Как себя чувствуешь? – Только благодаря тебе я до сих пор жив и нахожусь здесь. – «Благодаря» мне ты сейчас в таком плачевно – скверном состоянии. Не стоило идти со мной на задание, тогда ничего подобного бы не произошло. – Брось, Дора. Неужели ты думаешь, что я мог позволить отправиться тебе одной? – Ты назвал меня Дорой? – Прости, если тебе и это имя тоже не нравится, то я… – Нет, Ремус, нравится. Очень, только... так меня называет лишь мой отец… Знаешь, мне ужасно стыдно, что подвергла тебя опасности и… – Не нужно ни за что извиняться. Ремус медленно приподнимается, жестом приглашая сесть рядом с ним. Подбираясь к такому теплому и уютному мужчине, который за последнее время своим героизмом едва ли не свел в могилу, источаю неподдельный восторг и радость, ибо Ремус наконец впускает меня в свое личное пространство. – Зачем ты вскочил? Ложись сейчас же. Живо! – вспоминая причину, по которой он оказался здесь, начинаю укладывать обратно сопротивляющегося мужчину. Безумец. Нужно было уйти, когда он еще спал. – Я уже в порядке, благо у меня замечательный целитель. Ремус проводит рукой по моим волосам, заставляя внезапно вздрогнуть. А глаза его так и светятся искренней радостью, вынуждая поверить, что Ремусу действительно лучше. На душе почему-то становится так тепло, уютно и умиротворенно. Поддавшись внезапно нахлынувшему порыву, накрываю ладонью его руку, решаясь, наконец, задать вопрос, мучающий со вчерашнего дня. – Ответь, Ремус, тогда, за столом, перед заданием ты сказал, что я часто снюсь тебе. Это… это правда? – заглядывая прямо в голубые глаза, улавливаю его замешательство, и даже стеснение. – Я до последнего думал, что ты не поймешь, потому как сам читать по губам не умею, – он смущенно улыбается. – Это правда, Дора. Я действительно думаю о тебе каждую ночь. Не знаю, раньше со мной такого не было, понимаешь. А сейчас… – он понизил голос, осознавая, что настал момент истины – объяснений не избежать, – сейчас я только и могу – думать о тебе, искать повод, мотив для встреч и отправляться вместе на самые опасные задания, потому как ты стала мне очень дорога за это время. Знаешь, Дора, я восхищен твоим бесстрашием и умопомрачительной красотой. Он пододвигается ближе, положив вторую руку на талию и притянув к себе, Ремус с упоением заглядывает в мои глаза. Ох, Мерлин! Этот волчий взгляд! Наверное, никогда уже не смогу его забыть. Чувство, словно через меня пропустили разряд в тысячу вольт. Пристально всматриваясь в эти голубые радужки, нахожу ответы на все мучающие доселе вопросы. Очарование глаз Рема завораживает, и моя рука уже скользит по его твердой и мускулистой груди, проникая под порванную рубашку. Неугомонные пальцы нащупывают старые шрамы и уже практически зажившие следы недавней схватки. Приближаюсь к нему, переводя взгляд с волчьих голодных глаз на выразительные и манящие губы. А внутри все переворачивается вверх дном, стоит только вспомнить, как эти нежные, чувственные губы не единожды снились мне по ночам. Его внезапное прикосновение к тыльной стороне моей руки, удобно устроившейся на горячей груди Ремуса, выдергивает из раздумий. – Дора, – он выдыхает мое имя с таким трепетом и наслаждением, – Дора, нам нельзя. Мы не можем. Ты не должна этого делать. Что? Почему? Я не понимаю. Сначала Рем завлекает, притягивает к себе, заставляя думать лишь о нем, молить Мерлина о встречах, мечтать оказаться наедине с ним. Теперь Ремус отталкивает от себя, уничтожая ту связь, которая уже наладилась между нами. – Скажи, ответь, почему мы не можем? Что нам мешает? – Многое, девочка моя, многое. Мы не подходим друг другу. Я слишком стар, слишком беден, слишком опасен для тебя… Да что, черта с два, он такое несет?! Вовсе не стар. С каких щей он так решил? А деньги – подумаешь, экая беда. Да золото только портит человека! – Отчего ты вздумал, что опасен, Ремус? Кто угодно, но только не ты, нет. Самый надежный, благородный и самоотверженный человек, которого я когда-либо встречала, которому я могу всецело доверять, не опасаясь за свою жизнь – это ты. – Нет, Дора. Ты видела только одну сторону медали. Есть и другая: жуткая, агрессивная, сомнительная и опасная. – Я готова принять тебя таким, какой ты есть: со всеми сторонами, со всеми достоинствами и недостатками. Не стоит забывать, что я – аврор, поэтому меня не просто напугать. Не беспокойся, Ремус, я приму тебя всего, без остатка. Бастион его предубеждений нещадно рушится, пуская пыль по ветру, ибо мое не терпящее возражений изречение делает свое дело, и расстояние между нами кажется настолько микроскопическим, что я уже чувствую его прерывистое дыхание на своих губах. Но сомнения все же одолевают его, Ремус стоит на распутье: отпустить, отстраниться и больше не предпринимать попыток даже заговорить со мной или же запустить маховик любви и окунуться в водоворот страсти и безумного, чрезмерного желания, позволяя себе при каждой встречи прикасаться к моим ненасытным губам. Романтика, доселе летавшая в этой комнате, вмиг улетучивается, стоит только фигуре Сириуса появиться в дверном проеме. Поцелую не суждено состояться. – Нимфадора! Я заш… оу… я не хотел вам мешать, не знал, что вы… эээ… Нехотя отстраняюсь от Ремуса, награждая испепеляющим взглядом дядю. Мерлин, как он не вовремя! – Все в порядке, Сириус. Ничем таким мы не занимались, - отозвался Ремус. А жаль. – Ты просто не вовремя, - сквозь зубы с деланным жеманством оповещаю Сириуса, интонацией выделяя фразу «не вовремя», и опираюсь рукой о спинку дивана. Решив, что момент окончательно и бесповоротно испорчен, высвобождаюсь от до безумия желанных объятий, хотя чувствую, что отпускать меня Ремус вовсе не намерен, тем не менее хватку все же ослабляет, даря возможность подняться со столь уютного и насиженного места. – Поправляйся, Ремус, – напоследок желаю ему скорейшего выздоровления, отмечая, что мой голос звучит уныло и безжизненно, одариваю оборотня последний раз тоскливым взглядом и удаляюсь. Уже за спиной слышу восторженные возгласы Сириуса: – Ремус, брат, прекрасный выбор! Одобряю, – улыбка озаряет мое весьма поникшее лицо. Пройдя еще пару шагов, вслушиваюсь в разговор друзей: – Кстати, советую – если, конечно, вы не желаете ощущать присутствие посторонних, закрываться, прежде чем заняться… – Прекрати, Сириус. Ты знаешь, я не хочу обременять ее: такую юную и живую своим… – не услышав последних слов, ибо по лестнице кто-то спускается, вынужденно покидаю прихожую. Уже в своей постели я ещё долго буду думать о том, что могло бы произойти в гостиной, не появись там Сириус.