В шаге от падения

Тира всегда представлялась Атрею неизменной: шумной, яркой, полной торговцев и иного пришлого люда, который появлялся в городе на рассвете, чтобы вечером покинуть его через другие ворота. Тира стояла на пересечении множества торговых путей и видела на своем веку, казалось, детей всех племен человеческих. С северной стороны приходили гиперборейцы, продававшие мягкую рухлядь¹ и выкупавшие булатные клинки; с юга прибывали берберы, закутанные даже в самый жаркий из дней в бурнусы, сотканные из шерсти своих уродливых, горбатых зверей; с восточной стороны появлялись загадочные и опасные люди, которых лучше было от беды обходить десятой дорогой. А запад… С запада в Тиру приходили греки, неуёмные в своем стремлении изменить весь мир под себя. Возможно, именно поэтому их ненавидели и боялись больше всего… Тира никогда не затихала: множество людей проходили через нее, направляясь в дальние страны или возвращаясь обратно. Кого-то в путь влекло желание разбогатеть, кто-то искал мудрости, а бывали и те, кого боги наделили неустанной тягой к перемене мест. Причина прибытия в город была неважна, здесь для каждого находились кров и пища. Тира охотно принимала сынов всех народов. Ее ворота закрывались гораздо позже, чем заходило солнце, а морской порт не умолкал никогда. Тем страшнее было Атрею ехать по узким улочкам Тиры сейчас. Пожар затронул только порт и прилегающие к нему улицы, но весь город, казалось, пропах гарью и вонью паленого рога. В воздухе витал тяжелый въедливый запах, и меньше всего мужчина хотел вспоминать, отчего он так хорошо ему знаком. Враги, кто бы они ни были, покинули город несколько дней назад. Бросаться в погоню усталой и оставшейся без припасов дружине смысла не было. И постепенно, проходя одну улицу за другой, защитники Тиры тонкими ручейками исчезали в боковых улочках. Защитники… Те, кто должен был оберегать оставшихся в городе, тешили себя кровавой сечей, когда их жены и дети гибли на пороге собственного дома. Под копытами Летящей захрустели глиняные черепки. Атрей ехал через греческий квартал Тиры по самому короткому пути к собственному дому. Даже сюда доносились запах пожарищ и крики людей из порта. Многие из воинов прочесывали дома в поисках врагов, а кто-то отправился отвоевывать у огня то, что еще можно спасти. Атрею тоже следовало быть там, но прежде он должен был увидеть собственными глазами, что же случилось с его женщинами. Пестрая греческая агора², куда любил в детстве бегать Атрей, встретила мужчину темнотой и гнетущей тишиной. Атрей не мог представить, что это яркое и шумное место может быть таким. В детстве он искренне верил, что здесь всегда весело хлопают на ветру полотняные навесы над прилавками, пахнет приторными благовоньями, а толстый румяный торговец вином гоняет детвору от своих пузатых амфор. Это был чудесное место, где продавались самые сладкие медовые лепешки, которые только можно было достать во всей Тире. Сейчас агора, освещенная светом нарождающегося месяца и дальними всполохами пожаров, ничем не напоминала место, знакомое Атрею с детства. Прилавки были опрокинуты и загромождали и без того узкие проходы. Под копытами лошади что-то хрустело и чавкало, и, видят боги, Атрей не хотел знать, что именно. Путь перегородила лежащая на боку арба³, и мужчине пришлось объезжать ее и впряженную в повозку клячу. Животное пало, и его брюхо уже вздулось от распиравших газов. Атрей уже почти обогнул мешающую арбу, когда услышал тихий шорох чуть в стороне. Между прилавков, забившись в щель, сидела, поджав под себя ноги, женщина. Мужчина сумел разглядеть только спутавшиеся кучерявые волосы незнакомки. Это явно была гречанка, и Атрей уже собрался ее окрикнуть, когда женщина оторвала свой взгляд от свертка, который прижимала к груди, и взглянула на мужчину. Атрей успел разглядеть сверкнувшие звериной ненавистью глаза и перекошенный в ярости, почерневший рот. Женщина явно была не в себе, если не лишилась рассудка окончательно. Атрей заметил ее оголенное бедро, сверкнувшее белизной в порванном подоле, и сверток, который женщина прижимала к груди. Это было что-то маленькое, завернутое в испачканную тряпку. Сумасшедшая могла защищать что угодно, но грязь на тряпке в неверном свете месяца больше всего походила на запекшуюся кровь. А сверток мог бы быть младенцем… Летящая громко начала хрустеть найденным на земле яблоком. Ее давно не пугал запах смерти, а переживания хозяина кобылу не касались. Атрей поморщился и стиснул бока лошади коленями: стоило разобраться со своими проблемами, прежде чем лезть в чужие. Ворота были распахнуты настежь, а во дворе тяжело вздыхала невесть как забредшая коза. При виде Атрея животина душераздирающе заблеяла - распухшее вымя причиняло ей острую боль. Мужчина только отпихнул страдалицу и вошел в дом. В сенях привычно пахнуло полынью и чабрецом. Маиса любила собирать травы и сушить под самым покатым потолком, наполняя дом причудливой смесью запахов. После прошедшей зимы запасы маленькой травницы подошли к концу, но аромат диких трав ощущался круглый год. Летящая, пока была жеребенком и жила с людьми в доме, любила подцепить метелку-другую душистых трав и схрумкать, пока девушка не видит. Маиса упирала кулачонки в бока и грозным голосом отчитывала невозмутимую кобылицу, а Атрей только улыбался и посмеивался над сестрой, говоря, что давно пора все это сено извести, а то голова каждый день болит. Маиса сердилась, хмурила брови, а поняв, что брат всего лишь шутит, начинала задорно смеяться и ласково гладила шелковистую морду Летящей. Маиса совсем еще ребенок – ей, что ни скажешь, все на веру берет. Атрей немного помедлил и переступил порог горницы. Воздух после улицы казался затхлым и застоявшимся, а глаза никак не могли привыкнуть к сумраку. Мужчина практически ничего не видел, только слабый свет месяца, проходящий через так и не закрытую Атреем дверь, разгонял темноту. Очаг, сложенный в выемке посреди горницы, не горел, и мужчина с трудом разглядел тоненькую фигурку, сидящую на лавке у стены. Атрей не смог удержать облегченного вздоха и подошел к девушке. Маиса сидела в темноте и расчесывала свои длинные кудрявые волосы. Греческая кровь сильнее всего проявилась в этих тугих кудрях. Хоть девушка, в отличие от брата, носила скифское имя, темные волнистые волосы выделяли их обоих среди коренных жителей Тиры. Маиса гордилась своими волосами и любила их расчесывать. Атрей даже справил ей из можжевельника маленький гребешок с искусно вырезанными лошадиными головами по краям. Сестренка радовалась подарку и с гордостью носила его, прикрепленным к своему девичьему поясу, подражая замужним женщинам. И вот теперь девушка сидела в полной темноте и резкими движениями буквально выдирала гребнем себе волосы. Атрей, как только понял, что происходит, резко опустился рядом с сестрой на колени и перехватил ее запястье. - Ты что творишь, глупая? Маиса только мелко задрожала и начала молча вырываться. - Это же я, Маиса, не признала? Девушка издала звук, больше похожий на предсмертный писк замученной кошкой мыши, и бессильно обмякла. Мужчина еле успел подхватить безвольное тело и осторожно уложил сестру на лавку, заменяющую ей кровать. Удушливый запах гари за время путешествия по городу стал настолько привычен, что Атрей не сразу сообразил, почему он стал сильнее. Пахло от Маисы, точнее, от ее волос. Мужчина провел ладонью по шелковистым прядям и почувствовал, как у левого виска девушки гладкие локоны превращаются в колючую солому. Волосы были опалены и превратились в хрупкие искореженные нити - именно их с такой злостью вычесывала Маиса гребнем. Атрей осторожно ощупал голову и лицо сестры. На затылке у девушки была приличная шишка, а правая скула заметно припухла. О том, что произошло здесь, пока мужчина отсутствовал, несложно было догадаться. Хорошо хоть ожогов на лице не было. Атрей укрыл сестру мягкой шкурой и вышел во двор. Несколько мгновений мужчина просто стоял, глубоко дыша и подняв лицо с закрытыми глазами к небу. В тот единственный раз, когда он был нужен своей семье, его не оказалось рядом. Старуха-мать пропала, а юная Маиса, которая сама не так давно стала девушкой, лежит в горнице избитая и изнасилованная. Атрей открыл глаза и прижался лбом к бревенчатой стене дома. Старый добротный дом, который выкупил еще его отец, когда переехал с беременной женой в Тиру, спасаясь от гнева собственной семьи: именно здесь родился Атрей. Он знал этот дом до последней трещины в потемневших от старости бревнах. Своими руками конопатил стыки бревен, чтобы зимой не дуло изо всех щелей. Это было место, где их маленькой семье довелось пережить столько радости и горя, а теперь еще и это… Атрей со всей силы саданул кулаком по стене. Руку обожгло болью, и горячая кровь заструилась из рассаженных костяшек. Стало немного полегче - как раз настолько, чтобы дожить до утра. Атрей расседлал Летящую, обтер ее насухо пучком соломы и насыпал в ясли зерна. Хоть кого-то в этом доме не пугало произошедшее. Страдающая коза тоже была загнана в стойло. Есть у непутевой животины хозяева или нет, а молоко сейчас придется кстати и в этом доме. Атрей нашел деревянный подойник и быстро сцедил молоко. То ли животина настрадалась, то ли была необычайно покладиста для своего козлиного племени, но она даже не попыталась боднуть, а смирно стояла и жевала запасенное для кобылицы сено. Атрей напился сам и оставил кувшин с молоком для сестры. Мужчина прилег в горнице на лавку и постарался заснуть. В голове стоял гул, будто в ней свили гнездо дикие пчелы, и сон, как назло, не шел. Мужчина так и пролежал до рассвета, бездумным взором смотря в потолок, пока в вытяжном отверстии над очагом не показался кусочек серого неба. Маиса спала, отвернувшись лицом к стене, и изредка тяжело вздыхала, как долго плакавший ребенок. Атрей уже хотел вставать, когда услышал знакомый стук. Сиаго была частым гостем в их доме, и сейчас Атрей как никогда был рад приходу воительницы. Маиса скоро должна была проснуться, и мужчина не знал, как на него отреагирует собственная сестра. В прошлый раз, стоило ему к ней прикоснуться, Маиса испугалась до полусмерти, и Атрей боялся показываться ей на глаза. Сумасшедшая с агоры, забившаяся в щель, как крыса, так и стояла перед взором мужчины. Его маленькая сестренка не заслужила такой судьбы, ее надо было хотя бы осмотреть. Куда уж тут Атрею лезть? Двор с утоптанной до каменного состояния землей заливал серый предутренний свет. Еще чуть-чуть - и огненная бусина из ожерелья Табити взойдет над степью. Каждый день богиня выбирает одну из бусин и пускает катиться ее по небосклону. За целый день огненный шар совершает путь с востока на запад, чтобы, упав в предвечный океан, погаснуть в его ледяных водах. Так было и так будет до тех времен, пока останутся у богини огненные бусины, пока будет жив род человеческий… Вчерашняя коза нашла щель в старом сарае и тянула свою любопытную морду к Сиаго. Женщина сидела перед ней на корточках и щекотала животине нос сорванной былинкой. Коза чихала, но все равно тянулась, пока не умудрилась просунуть свою голову целиком. Атрей от души пожелал ей там же и застрять. - Обзавелся еще одной бабой, грек? И чем ты их берешь? Рожа у тебя, как каменная глыба, лишний раз не улыбнешься. Сиаго встала и старательно отряхнула свои тканые шаровары. Всегдашние ее шутки теперь резали слух, как брачные песни на тризне. Да и лицо воительницы было уставшим и равнодушным. Если сегодня ее и обуревали какие-то чувства, все они оказались смыты увиденным на улицах Тиры. Сиаго была вся перемазана сажей, а широкая полотняная полоса, которая перехватывала ее волосы у лба, насквозь пропиталась потом. Женщина была одной из тех, кто отправился тушить припортовые улицы, и Атрей ощутил запоздалый укол совести. Он тоже должен был быть там, а не мчаться домой, где вся его помощь свелась к дойке любопытной козы. - Как твои сестры? Успели укрыться? – спросил Атрей. - Почти порядок, - женщина поморщилась и повела плечом. Атрей понял это так, что все, по крайней мере, живы. – Твоя мать была у нас, когда на город напали. С ней все в порядке, похоже, она даже до конца не поняла, что произошло. Сидит с пяльцами в углу и за все время о Маисе даже не спросила, только тебе порывается пирогов к возвращению напечь. Атрей незаметно сжал разбитый ночью кулак, добиваясь, чтобы ссадины вновь закровоточили. Нельзя так думать о собственной матери, нельзя хулить подарившую тебе жизнь. Она не виновата, что ее любовь к их отцу сгубила ее вернее погребального костра. Она не виновата, что оказалась в безопасности, когда ее юную дочь насиловали в отчем доме. В этом никто, кроме Атрея, не виноват. - Маиса?.. – тихо спросила Сиаго. - Спит, - с трудом выдавил из себя Атрей. – Ты бы глянула на нее… Ну, по-женски, - мужчина неопределенно взмахнул рукой. – Ей волосы пожгли и по голове ударили… Атрей проклинал свое косноязычие, но слова царапали горло, как сухие колючки. В голове шумела кровь, и больше всего хотелось вскочить на спину Летящей и умчаться в степь, чтобы там выплеснуть тот гнев и отчаянье, которые скопились у него в душе. В который раз он не смог, не успел, не уберег… Где же ты, отец? Смотришь ли ты на своего сына, не способного защитить семью? - Я посмотрю, - кивнула Сиаго и скрылась в доме. Атрей прикрыл глаза, пытаясь выгнать из собственной головы тяжелые мысли. Сейчас надо что-то делать: забрать мать, помочь сестре, вернуться в дружину и отправиться в погоню за врагом. Слишком много дел, чтобы предаваться отчаянию. Докучливая коза противно заблеяла. Ей было плевать на людские проблемы, у нее застряла башка в щели, и ей нужна была помощь. Атрей мстительно пихнул козу сапогом прямо между ее заскорузлых рогов. Животина только обиженно мемекнула из глубины сарая. Бородатая дура не понимала, что, бывает, помощь приходит в виде чужого сапога между рогов, а проблемы начинаются с нечаянной ласки. - Эй, грек, воды чистой принеси, - Сиаго показалась из дома и тут же скрылась обратно. Когда Атрей принес воду, Сиаго просто выглянула из-за занавески, отделявшей закуток, где лежала Маиса, залила воду в чан, висевший над растопленным очагом, и скрылась вновь. Мужчина заметил расстеленную на столе чистую тряпицу. На ней ровненьким рядком были закреплены кривые стальные иголки, моток шелковой нити и несколько инструментов с костяными рукоятями. В дружине шутили, что это вышивальный набор Сиаго. Та действительно довольно ловко управлялась с иглой, вот только «вышивала» все больше по человеческой плоти. Атрей и сам приходил к ней штопать раны. Никто во всей дружине не умел так ловко зашивать попорченную шкуру. Шрамы после работы Сиаго оставались ровными и тонкими, как настоящая вышивка. Из-за ширмы раздался невнятный шепот женщины, а вслед за ним рвано всхлипнула Маиса. Атрей вышел во двор, тихо притворив за собой дверь. - Как она? - Порвали сильно, отлежаться бы ей недельку, - Сиаго сплюнула себе под ноги. – Ей еще повезло, видела я как-то: одну девку сначала снасильничали, а потом нож между ног пихнули и провернули пару раз. - Повезло?! Повезло?! – взвился Атрей. – Тогда я, когда этих ублюдков найду, не забуду им в ноги поклониться за сестру свою поруганную! - Уймись, грек, не у тебя одного беда приключилась. Всем нам есть за что мстить. Через несколько дней мы выступаем в поход до порогов на Истре⁴. Найдем каждого песьего сына и на собственных кишках на деревьях развесим. - Огнепоклонники? Это были они? – удивился Атрей. – Сколько лет сидели смирно, а теперь вылезли? Ты уверена? - А то! – Сиаго ловко переплетала растрепанную косу и, казалось, не замечала, что пачкает свои волосы свежей кровью. – Они даже не всех своих убитых забрали. А еще трое упились молодого вина, и их нашли в подвале купца Агапита. Они будут казнены на жреческой площади. - Не много ли чести для насильников и убийц? Зачем их казнить около храма? - Так у них компания будет знатная. Наш правитель решил перед походом к огнепоклонникам казнить еще и энарея. - А он-то с какого боку? – удивился Атрей. – Дело жрецов – волю богов до простых смертных доносить. Энарей сказал, что поход будет удачным, и ни в чем не соврал. - Так-то оно так, да только не все готовы похода дожидаться. Не только тебе хочется кого-нибудь собственными руками удушить. Вот энарей и отправится к богам раньше срока: если б не его предсказания - ничего бы не случилось, - Сиаго встала и совсем по-мужицки хлопнула Атрея по плечу. – Сестру береги, грек. Ей и так сверх меры досталось.