В шаге от падения

Что бы ни собирались делать с пойманными огнепоклонниками; Атрею было не до того. У него хватало и своих забот. Подчас происходящее напоминало мужчине дурной сон: в котором надо спасаться от неведанной опасности, а собственные ноги будто вросли в землю. Атрей видел, что происходит что-то в корне неправильное, но ничего поделать не мог. Для него были более привычны родной чекан¹ или легкий акинак², а никак не хитросплетения женских мыслей. Маиса вышла из дома, как только ушла Сиаго и, несмотря на протесты брата, взялась за повседневную работу. Сестра больше не боялась прикосновений Атрея, только каменела вся и дышала, как пойманная птичка, стоило подойти к ней слишком близко. Мужчина видел ее напряженные плечи и испытывал совсем несвойственное себе желание приласкать девушку, провести ладонью по узкой спине, растрепать небрежно заплетенную косу. Но каждый раз Атрей одергивал себя, боясь навредить. Он замечал, как Маиса старается устроиться спиной к стене, как вздрагивают ее плечи от любого резкого звука. Куда подевалась его маленькая любопытная сестренка? Теперь Маиса ходила, опустив взгляд и ссутулив плечи, и даже Летящая не удостаивалась былого внимания. Зато Маиса с неестественной страстью взялась за наведение чистоты. Стол в горнице был выскоблен до первозданной белизны, а вся одежда просушена, подлатана и сложена обратно в сундуки вместе с мешочками пахучих трав. Во всей этой суете Атрей видел еще меньше смысла, чем в предстоящей казни энарея. Насильники, ворвавшиеся к ним, практически ничего не забрали, да и не было в их простом старом доме того, что могло бы прельстить грабителей. Выломали и без того непрочную дверь да побили посуду со злости – вот и весь урон. Со всем этим Атрей справился бы и сам, но Маиса, как одержимая, принялась вычищать каждый закоулок их дома, будто пытаясь тряпкой и метлой извести даже воспоминания о присутствии в их доме чужаков. При этом, сестра старалась лишнее слово не молвить и глаз от земли не поднимала, будто вину за собой чувствовала. За все время самое большее, о чем попросила Маиса, - это не говорить ничего матери. Атрей с сестрой спорить не стал, но окончательно уверился, что лучше ему к Маисе со своей неуклюжей жалостью не лезть. По его мнению, и одного взгляда на избитую с опаленными волосами девушку хватило бы, чтобы догадаться о произошедшем в их доме. А искать утешение у матери было бы самым естественным в положении Маисы, но видно сестра понимала состояние матери даже лучше самого Атрея и в объятия родительницы не спешила. В дом вернулась мать. Тихая, скромная и всегда приветливая женщина пользовалась уважением соседей. Да и сам Атрей в детстве гордился своей матерью-гречанкой. Кто она была по роду, мужчина не знал. Родители никогда не рассказывали детям о том, что было до того, как они поселились в Тире. Единственное, что знал Атрей – его отец был не последним человеком в Ольвии³. Возможно, он даже водил в бой собственную сотню воинов, о чем его сыну приходилось пока только мечтать. Но однажды отец привел в свой дом гречанку. Привел не как рабыню, служанку или наложницу, а как благословленную Аргимпасой⁴ супругу. У Клио не было ни знатной родни, ни богатого приданного, зато у нее были жгучие карие глаза и мягкий нрав. Этого вполне хватило отцу Атрея, но оказалось ничтожно мало для его родни. К тому же у Клио был ужасный «недостаток» - греческая кровь в ее жилах. Тира всегда была торговым городом, здесь люди на многое закрывали глаза, а греками даже был населен целый квартал. На окраинах скифского государства смешанные браки не были в диковинку, другое дело Ольвия… Родственники отказались признать гречанку, и родители перебрались в Тиру, потеряв все. Раньше Атрей никогда не задумывался, чего стоило отцу такое решение. Он лишился всего: семьи, почета, богатства, а взамен получил любящую жену, родившую ему всего двоих детей. Было ли это то, чего хотел отец? Атрей не знал ответов, но за все годы он не мог вспомнить ни одного укора, брошенного отцом матери. Возможно, он действительно был счастлив. Сейчас Атрей смотрел на собственную мать и не понимал, что мог найти в ней отец. Сам он никогда бы не смог жить с такой, как Клио. Уж лучше Сиаго со своими мужицкими замашками и поднадоевшими шутками, чем беспрекословная, добродетельная жена. Мать Атрея слишком сильно отличалась от скифских женщин, шумных, властных и свободолюбивых, чтобы сравнивать их. Все равно, что сличать величественную прародительницу Апи и переменчивую, как сам ветер, крылатую Аргимпасу. Детским воспоминаниям свойственно расплываться и путаться со временем, и теперь Атрей уже не был уверен, что мать так уж сильно изменилась со смерти отца. Возможно, она всегда была такой покорной судьбе и богам женщиной, для которой жизнь такова, как ее определил сначала муж, а потом и сын. Не из каждой кобылицы выйдет боевая лошадь, не из каждой женщины вырастет воительница, способная в час нужды встать бок о бок с мужем, чтобы защитить свой дом и своих детей с оружием в руках. Клио ласково, но несколько рассеянно улыбнулась сыну, невесомо коснулась сухими губами его лба и тут же принялась стряпать, не замечая угрюмого вида Атрея и опущенных очей дочери. И от этого Атрей еще больше злился на Клио. Сам он ничем не мог помочь сестре, а мать будто и не замечала, что происходит с ее единственной дочерью. Клио ловко срезала концы обгоревших прядей Маисы и приложила примочку к ее лицу. Никаких вопросов, никаких догадок. Мать, казалось, поверила, что грабители просто ударили Маису, и та неудачно упала, опалив косу в очаге. Атрей в который раз дал себе зарок, что если он когда-нибудь войдет в святилище Аргимпасы, то только с равной себе по духу девушкой. Так прошло два томительных дня. Женщины прибирали дом и готовили пищу, будто и не случилось ничего. Атрей только сжимал крепче зубы, чтобы не сорваться на крик. Он уже с нетерпением ждал, когда кинут клич на сбор дружины. Тогда можно будет надеть добрую кольчугу, вскочить на Летящую и оставить позади все тягостно-мутные мысли. Гораздо легче жить, когда четко представляешь, куда идешь, кто твой враг и где его искать. Атрей хотел отомстить за свой разграбленный город, поруганную честь сестры и оскверненный дом. Все потихоньку возвращались к обыденным делам: на улицах вновь звучали крики детей, по мостовой, поскрипывая, проезжали телеги, а из греческого квартала ветерок доносил запах лепешек. Но все это было сродни Маисиной непрекращающейся уборке – расписная глиняная маска, прикрывающая обезображенное оспой лицо лицедея. Стоит только слегка его толкнуть, и яркая иллюзия разобьется о мостовую тысячью мелких осколков. Город был полон страха, смерти и гнева. И хватило бы малейшей искры, чтобы вспыхнул всепожирающий огонь. Атрей чувствовал это своим нутром, как дикий зверь чует затаившегося охотника. Он и сам хотел битв и крови, через которые только и можно выжечь собственный страх того, кто познал - каково быть жертвой. Но гнойный нарыв, вызревающий в его родном городе, пугал даже такого бывалого воина как Атрей. Хуже всего было ночью. Атрей первый раз перепугался не на шутку, когда Маиса во сне сдавленно захрипела, будто повешенная. Он рванулся к сестре и попытался ослабить ей ворот долгополой рубахи, но девушка только билась в конвульсиях, как при падучей, и раздирала ногтями собственную шею. Мужчина пытался прижать ее руки к кровати, но Маиса оказалась неожиданно сильной, и Атрею пришлось навалиться на нее всем телом, чтобы совладать с худенькой девчушкой. Неизвестно, сколько продолжалась эта молчаливая борьба, но когда мужчина понял, что Маиса никак не может очнуться от своего кошмара, он просто перекинул ее через плечо, пинком открыл дверь и вынес сестру во двор. Там, у сарая под тесовым навесом, стояла бочка, из которой брали воду для Летящей. Туда-то Атрей и окунул сестру с головой. Маиса с криком вынырнула, долго кашляла и отплевывалась, но в себя пришла. А потом отжала свою косу, будто белье на реке, и пошла обратно в дом. Атрей, не утерпев, схватил ее за предплечье, сознательно делая больно. - Маиса… - Не надо, брат, - девушка мягко, но решительно высвободила свою руку. – Все хорошо, это пройдет. Дверь за сестрой тихонько притворилась, а Атрей в который раз за эти пару дней саданул кулаком по ближайшей стене. Как можно справиться с тем, к чему не знаешь, как подступиться? Его маленькая сестренка одинаково не верит ни в его помощь, ни в помощь матери. В собственной семье она одинока, и даже боги не в силах ей помочь. Табити принимает в свои служительницы только непорочных, как и она сама, дев. А юная Маиса дважды преступила заветы Созерцающей: первый раз осквернив себя, когда была обещана пойти младшей жрицей в храм, а второй раз, когда утратила свое девство вне освященного богиней брака. Атрей ничего не мог сделать для своей сестры, слишком поздно было говорить слова утешения. Ему оставалась только месть, которая позволила бы ему не чувствовать себя столь беспомощным под ударами судьбы. Атрей догадывался, что его мягкую и ласковую Маису вряд ли утешат ратные подвиги брата, но это единственное, что было сейчас ему по силам. После двух дней дома Атрей не выдержал и отправился к Сиаго. Ему как воздух было необходимо поговорить с кем-то по-настоящему живым, а не искусно притворяющимся таковым. Чем дальше, тем больше ему казалось, что он обитает внутри погребального кургана, где призраки продолжают день за днем справлять привычные дела, не понимая, что влачат жалкое подобие бытия. Сиаго дома не оказалось. Одна из ее сестер лишь упомянула храмовую площадь, и только тогда Атрей вспомнил про казнь огнепоклонников. В отличие от него, воительница не покидала своего десятка, а значит, присутствовала на суде правителя Тиры. То, что упившихся вином огнепоклонников приговорили к смерти, Атрей даже не сомневался, но любоваться на свежие трупы у него желания не было. Жажду мести можно утолить, только напоив акинак по самую рукоять вражеской кровью, казни свершаются лишь для защиты попранных прав слабых, сильные сами вершат свой суд. К удивлению Атрея, на площади было гораздо больше народу, чем обычно. Огнепоклонники должны были быть мертвыми уже пару дней, а любоваться на трупы быстро надоест любому. К тому же над площадью витал столь сильный запах нечистот и прокисшей капусты, что от него должно было замутить любого человека. Однако все время на площадь подходили новые зеваки, стремясь прямо к храмовом воротам, где и были казненные. Атрей заметил, что лобное место оцепили дружинники, не позволяя горожанам приблизиться к мертвецам. Лезть в толпу у мужчины не было никакого желания, поэтому Атрей просто взобрался на пустую телегу, стараясь разглядеть в толпе если не Сиаго, то хоть кого-то знакомого. Сиаго он не заметил, зато наконец понял от чего стоит такой смрад и почему на площади все еще толпится народ. Огнепоклонники все еще были живы, если так можно было сказать об этих несчастных. Приговоренных привязали к высоким, врытым в землю столбам, и оставили умирать под палящим солнцем. Лето еще только началось, а солнце уже припекало нещадно. Но вовсе не от жажды умирали люди, привязанные к столбам: словно в насмешку, их поили водой, продлевая агонию. Подойти вплотную к приговоренным никто не мог из-за невыносимого смрада, и поить их приходилось с помощью черпаков на длинных ручках. Атрей только морщился, разглядывая огнепоклонников. Они, безусловно, заслужили позорной смерти, но то, что творилось на храмовой площади, пятнало, прежде всего, самих жителей Тиры. Подспудно бурлящий гнев и жажда расправы заставляли людей требовать от правителя города самой унизительной казни из возможных. На столбах, прямо над головами осужденных, были прибиты свежесодранные коровьи шкуры. Их грубо сшили нитками, превратив в гигантское подобие бурдюков для воды. Горловина этих «бурдюков» была пристроена как раз над головами смертников, и все содержимое «бурдюка» постепенно лилось на осужденных. Судя по прорехам в шкурах, их набили телами убитых захватчиков. Огнепоклонники всегда пренебрежительно относились к чужому посмертию, вот и в этот раз они не удосужились забрать тела всех своих павших при захвате Тиры товарищей. Под палящим солнцем разложение только ускорялось, и на приговоренных лилось все то, что исторгали тела их мертвых соплеменников. Сверху тонкой струйкой лились нечистоты, ранее наполнявшие кишки мертвецов, и смердящая слизь, что в изобилии выделяла разлагающаяся в «бурдюке» плоть. Именно этот запах спутал Атрей с душком прокисшей капусты. Человеку нравится мнить себя любимцем богов, но ничто так не отрезвляет, как неприглядная картина человеческой смерти. Именно об этом и думал мужчина, с равнодушной брезгливостью разглядывая приговоренных. Один из них погрузился в спасительное болото обморока, склонив свое распухшее лицо к плечу. Другой неотрывно смотрел воспаленными глазами в ослепительное небо, приоткрыв уродливо перекошенный рот, в который по щеке непрерывно стекала сверху мутная, слегка вспененная жидкость. А третий все время что-то тихо бормотал себе под нос, то и дело выкрикивая каркающим голосом отдельные слова. Было очевидно, что эти трое доживают свой последний день, обреченные быть отравленными телами своих соплеменников, которым посчастливилось умереть быстро. - Что думаешь? – мужчина от неожиданности вздрогнул, услышав рядом непривычный, как будто надтреснутый голос Сиаго. Девушка стояла рядом с телегой, на которой устроился Атрей, приложив ладонь козырьком ко лбу, разглядывала происходящее. – Я бы отдала приказ их тихонько ночью прирезать, но все время кто-то из горожан на площади торчит, во все глаза смотрят. - С каких это ты пор оглядываешься на горожан и сочувствуешь убийцам? - Скорее, наоборот, оглядываюсь на убийц и сочувствую горожанам, - фыркнула Сиаго. – Всему есть предел, Атрей, когда гнев застилает глаза, ничего хорошего не выйдет. Люди только больше звереют, глядя на этих смертников. Мы-то уйдем к порогам, выжигать этих уродов под самый корень. А что остается горожанам? Почти у всех кто-то погиб, изнасилован или попал в плен, что само по себе хуже смерти. И это я не говорю о тех, кто лишился домов и имущества в пожарах и грабежах. Люди хотят отомстить сторицей, а Орику некого им выдать, кроме трех пленников и несчастного энарея, вся вина которого заключается в верном предсказании. Тебе не видится в этом насмешки богов, грек? - Судьба жрецов меня волнует меньше всего, Сиаго. Они всю жизнь проводят в довольстве и неге, так отчего ж и не напомнить этим разжиревшим лентяям, каков мир за стенами их храмов? Хотя, признаюсь, меня удивило решение о его казни. Мне казалось, Орик благоволит к этим недобабам. - Именно поэтому он с такой поспешностью приказал казнить Савлия? - Сиаго презрительно сплюнула на землю. – Наш Орик оказался на диво трусоватым для правителя Тиры, когда его взяли за горло. Горожане отправились к нему целой толпой, требуя найти и покарать всех виновных. Если бы правитель вступился за своего любимца энарея, его самого могли бы обвинить в предательстве Тиры. А против разгневанной толпы никакая дружина не спасет, а вернее, не захочет этого делать. Знатные роды не оскудели, на место Орика всегда найдется замена. А вот Савлию не повезло. Будем надеется, что кровь энарея будет последней, что прольется в Тире. В это время со стороны храма донеслись истошные вопли. Двое воинов из личной охраны правителя Тиры волокли по ступеням храма разряженного в яркие одежды энарея. По обычаю, свою последнюю ночь он провел, взывая к милости своей возлюбленной богини Аргимпасы, в тщетной надежде на спасенье. Теперь же, когда мир был освещен полуденным солнцем, и ничто не могло сокрыться от взора богов, несчастный Савлий должен был со смирением принять уготованную ему участь. Смирения в энарее было столько же, сколько в самом Атрее. Если бы храм не охраняли всю ночь, Савлий сбежал бы из Тиры хоть пешим, хоть вплавь. Но теперь для него было слишком поздно. Сиаго, увидев эту картину, только махнула Атрею на прощание рукой и быстрой походкой отправилась к храму. Ей еще предстояло сделать все, чтобы энарей отправился к прародительнице Апи в нужный срок, а не стал бы игрушкой для разъяренной толпы. Все зеваки отхлынули от столбов, на которых умирали огнепоклонники, и потянулись вслед за конвоем, уводящим Савлия. Атрей подошел к столбам, кивнул знакомому детине с пересеченным белым шрамом лицом, и подошел вплотную к смертникам. Вблизи запах был почти нестерпим. Атрей закрыл лицо рукавом, но все равно тошнота подступала к самому горлу. Вид же самих огнепоклонников меньше всего напоминал человеческий. Опухшие, почерневшие лица, заплывшие глаза и оскаленные в сардонических усмешках зубы. Это были не люди, а разлагающиеся трупы, в которых по недомыслию богов все еще теплилась жизнь. Один из них пошевелился, и на землю упали несколько жирных опарышей: приговоренные были облеплены целым роем мух, которые только умножали страдания несчастных, терзая их плоть. Атрей достал засапожный нож и ловкими движениями перерезал всем троим горло. Каждой муке есть предел, и каждая вина может быть искуплена. Атрей вытер лезвие о клочок чахлой травы и развернулся, чтобы уйти. В спину ему донеслись чьи-то запоздалые проклятия, но мужчина только обернулся и тяжелым взором оглядел немногих, смотрящих ему вслед. Все отводили взгляд и не решались повторить сказанное. Тира захлебывалась в собственном яде, и никто не мог предугадать, чем все это закончится.