В шаге от падения

Ночь искажает привычный мир, наделяя все родное и знакомое пугающими чертами. Земля, оставленная без божьего присмотра, таит в себе первозданную красоту и извечное зло. Ночь полуденного мира всего лишь отражение отблеска той Первородной Ночи, что властвовала над юной землей до того, как Папай создал людей, а Табити пустила по небосводу свою первую бусину. Но все равно страх пращуров, пришедших в созданный для них мир, перед Ночью, продолжает давать всходы в душах их потомков. Давно уже не осталось мстительных духов и жадных до сладкой человеческой плоти чудовищ, что таятся во мраке, но люди продолжают прятаться от темноты за хрупкими стенами домов и поярче разводят дарованный Табити огонь. Ночь – не лучшее время для путешествий и житейских дел. Если уж нужда толкает тебя в путь, стоит заручиться помощью Созерцающей. Молитвы, обереги и греческие апотропеи¹ - единственные защитники людские перед неведомыми опасностями тьмы. Только глупцы пренебрегают столь нужной защитой. Глупцы и те, кто замыслил дело противное воле всех богов. Энарей старался ступать бесшумно. Каменные плиты, выстилающие пол храма, рождали гулкое эхо, что металось от стены к стене, пугая впервые пришедших в святилище Табити. Такой красоты и богатства было не отыскать во всех скифских землях. Созерцающая почиталась в Ольвии, как нигде. Царский род не жалел ни злата, ни рабов, ни жертвенных животных для храма, умножая славу своей покровительницы, и она воздавала своим чадам сторицей. Слава скифских воинов разносилась по степи подобно весеннему палу, а царское семя давало добрые всходы уже которую сотню лет. Ольвия процветала, разрастаясь вокруг храма Табити. Он был сердцем и душой города, поражая своей застывшей красотой и величавостью. Священная обитель богини-девственницы, которая дарит покой и защиту всем молящим о ее благоволении. Ночь - не время для служения Созерцающей. Храм был пуст и безмолвен, покинутый своими жрицами до рассвета. В капище никогда не зажигали факелов и светильников, лишь негасимый огонь Табити полыхал в огромной каменной жаровне у ее алтаря, рождая неверные тени на расписанных охрой стенах. Тени танцевали, будто гибкие девушки в развевающихся нарядах, и казалось, что храм полон таинственной жизни, недоступной людскому разумению. Энарей плотнее запахнул темную накидку и засеменил еще быстрее. Узкое платье не позволяло широко шагать, а мужчине, как никогда, хотелось перейти на бег. Если бы кто-нибудь увидел сейчас служителя Аргимпасы, то верно и не узнал его вовсе. Куда подевались размеренность и степенность движений? Почему на груди не блестят амулеты? Где звонкие бронзовые браслеты, которые всегда украшали тонкие запястья юноши? И что он делает в храме Табити, в час, когда ночь темна, и никто из смертных не может переступать порога святилища, не боясь навлечь на себя божественный гнев? Энарей, чья жизнь была посвящена служению Аргимпасе, пришел в дом Созерцающей, чтобы осквернить это священное для любого скифа место. Юноша подошел к жаровне и опустился на колени. Каждый раз, когда он приходил сюда, он позволял себе несколько мгновений слабости. Сидеть на каменном полу и думать, что вот сейчас он встанет, развернется и уйдет. Выйдет на улицу, вдохнет прохладного, упоительно свежего воздуха и выльет зелье из маленького глиняного кувшинчика на землю. Иссохшая, растрескавшаяся от жары почва не сможет сразу впитать колдовской взвар. Зелье на несколько мгновений застынет на поверхности, словно жидкий металл, а потом впитается, просочится сквозь трещины сухой земли, унося с собой все беды и метания энарея. Это были прекрасные мечты о несбыточном. Бремя ответственности тяжело, а гнев дочери реки Борисфена² был ужасен, но награда того стоила. Пусть другие жалко пресмыкаются перед судьбой, стеная и оплакивая свою скудную долю. Как любят они рассуждать о том, что в человеческих силах, а что в божественной воле. Только тот, кто хочет достичь цели, готов пойти на все. Если что-то не может человек, то смогут боги, вопрос лишь в цене. Энарей сжал вмиг взмокшей ладонью горло кувшина, нервно облизнул губы и сделал большой глоток. Зелье, как всегда, было вязким и безвкусным. Нёбо и горло обволокло, будто маслом, и сразу захотелось пить. Жрец зябко передернул плечами, неприятных ощущений пока не было, но тело хорошо усвоило, что бывает после этого вяжущего вкуса во рту. Иногда юноше казалось, что весь этот ритуал призван только мучить адепта, заставлять его раз за разом осознанно выбирать дорогу, с которой невозможно свернуть. Иллюзия свободы для тех, кто слишком наивен, чтобы верить в нее. Но разве хоть у кого-нибудь достало смелости спросить об этом речную деву? Энарей торопливо скинул с себя одежду и растер кожу остатками зелья, особое внимание уделяя волосам. Магия призыва защищала тело адепта от гнева Табити, но речная дева любит зло шутить, а остаться без волос энарей не хотел. Вдох-выдох, и решительный взмах кинжала над узкой ладонью, если задержаться хоть на мгновение, осознанно ступить в жаровню, полную раскаленных углей, будет почти невозможно. Пламя Табити пылает нестерпимым жаром даже ночью, оказаться в жаровне равносильно смерти. Все дары, что преподносятся Созерцающей, сгорают в ее очистительном пламени, но человеческих жертв Табити не примет. Ее восхваляют плодами земли, рек и неба, но никогда в священном огне не сгорала человеческая плоть, а в храме не проливалась кровь. Нарушив ночной покой храма, энарей преступил запреты в первый раз и, ступив в жаровню, окропив священный огонь кровью, попрал святость капища во второй. Пламя взвилось вверх, охватывая хрупкое тело юноши. Каждый раз жрец, словно наяву видел, как вспухают на его гладкой коже волдыри, чувствовал запах паленого мяса и слышал, как с сухим треском горят его волосы. Был ли это коварный морок или собственное воображение, юноша не знал, но каждый раз сердце билось в груди пойманной птахой в ожидании фантомной боли. Яркое пламя последний раз мигнуло и исчезло. Энарей не успел выставить руки и рухнул на зеркальный пол. Боль, что проникла в каждую частичку его тела, постепенно утихала, давая дорогу другим чувствам: холоду мраморного пола, тяжести напоенного влагой воздуха, тихому шороху ткани. Энарей заставлял себя ровно дышать, пытаясь прийти в себя. Колдовское зелье речной девы защищало от пламени, но, будто в насмешку, дарило иллюзию боли. Юноша с трудом приподнялся на локтях. Его руки белели на темных плитах пола, такие же гладкие, как и раньше. Не было ни страшных ожогов, ни пугающих своим видом ран. Даже одежда, оставленная у жаровни, снова была на своем хозяине. Энарей встал и огляделся по сторонам. Храм Табити остался где-то там, под ночным скифским небом, а где находилась обитель речной девы, юноша не знал, хоть и оказался здесь не в первый раз. Энарей с трудом поднялся на ноги и оправил одеяние. Надо торопиться, пока дева не сочла его промедление признаком неуважения. Юноша суетливо засеменил по длинному, узкому коридору. В его конце мигал теплый, живой свет факелов, к которому хотелось торопиться изо всех сил, словно мотыльку, а позади энарея… Юноша старался никогда не оглядываться назад, когда ему случалось оказаться в этом месте. За спиной клубился молочный туман, словно в речной пойме холодным утром. Энарей никогда не подходил к нему, но чувствовал, что стоит плотным клубам коснуться хоть края его одежды, дорога в полуденный мир будет закрыта для него навсегда. Туман жил своей неведомой жизнью и чужую рядом с собой терпеть не намеревался. Жрец Аргимпасы практически вбежал в небольшой, богато украшенный покой, суетливо хлопая подолом. В этом месте все было создано столь давно, что даже боги забыли те времена. Юноша торопливо опустился на колени и коснулся лбом шерстяного ковра, укрывавшего холодный пол. Хозяйка этого дома любит раболепие и почитание. Давно забытая всеми, речная дева сохранила свою власть только в этих покоях, но здесь она всесильна, как Табити в полуденном мире. Под коленом жреца что-то хрустнуло и больно впилось в кожу, разорвав одеяние. Чешуя. Золотые чешуйки были везде на расписанном дивными цветами ковре, речная дева линяла, как и всякая другая змея. - Ты наконец пришел, мой маленький энарей? Признаться, я тебя заждалась. Твои предшественники были более обязательны, - прозвучал в тиши мелодичный, слегка скучающий голос. - Я принес важные вести, госпожа. Надеюсь, они вас обрадуют, - пролепетал энарей, не смея оторвать взора от мясистого цветка, вытканного красной нитью. Не единожды он твердил себе, что оправдываться перед девой не стоит, и все равно, раз за разом униженно бормотал извинения. Дева подавляла своей властностью, перед ней хотелось склониться и молить о снисхождении. Морок рассеивался, стоило вернуться в храм Табити, но здесь, в неведомых глубинах, она была госпожой и повелительницей. Энарей каждый раз корил себя за слабость, но перед древней богиней он был бессилен и немощен. - Повелитель Ольвии получил известия из Тиры. На город напали огнепоклонники, когда дружина была в походе. Разгневанные горожане устроили погром в греческом квартале, посчитав чужеземцев сопричастными набегу. По Тире ходили слухи, будто бы греки сговорились с огнепоклонниками и открыли им ворота. В послании говорится, что были вырезаны почти все греки. - Почти… - протянула речная дева. – Жаль, что не все. А что наш помощник? Сбежал из Тиры? - Савлий не успел. Его казнили, обвинив в том, что благодаря его предсказанию войско покинуло город. Нагайна заливисто рассмеялась, будто ручеек зажурчал. Жрец лишь мог прислушиваться, как позвякивали ее золотые украшения, и стрекотала костяная трещотка на кончике хвоста. - Встань, энарей, взгляни на меня! Это событие стоит отпраздновать! Юноша покорно поднялся с колен и взглянул на речную деву. Она была прекрасна, как греческая статуя, той мертвой и холодной красотой, что не тускнеет веками. Лицо и тело юной девы, а ниже бедер гибкий змеиный хвост. Энарей не знал, куда деть взгляд: нагайна была обнажена, и только массивные золотые украшения красовались на ее теле. Драгоценная пектораль³ лежала на высокой, слишком большой для девичьего тела груди. Жрец боялся оскорбить богиню нескромным взглядом, но и смотреть в ее лицо был не в силах, тем более, зная, что произойдет дальше. Нагайна налила темного, густого, как патока, вина в высокий бокал из оникса и медленно пригубила. Энарей, как завороженный зрелищем, смотрел на ее окрасившиеся алым губы и не мог отделаться от мысли, что это чья-то кровь. - А что на это сказал Скилур? Энарей с трудом сглотнул и мысленно воззвал к Аргимпасе. Вряд ли его покровительница услышит мольбы своего слуги в покоях змеехвостой девы, но больше жрецу было не на что уповать. - Повелитель Ольвии отправил послание греческому этнарху⁴ Филасеосу… - И? – от нетерпения нагайна подалась вперед, сверкая своими колдовскими глазами. – Он объявил войну грекам? Выгнал их из Скифии? Приказал своим людям перебить этих чужаков? – речная дева в возбуждении металась по залу, разговаривая сама с собой. – Он должен знать, что именно греки открыли врагу ворота Тиры. Целый город выжжен и разграблен огнепоклонниками. Его еще нескоро отстроят вновь, а значит, и золото перестанет течь рекой из этого торгового городишки. Скилур жаден, он не станет такое спускать с рук. Странно, что Орик казнил Савлия. А почему он это сделал? Испугался слухов, которые распускал энарей? Не важно, Савлий сделал все, как я хотела, даже к лучшему, что он мертв… Жрец стоял, опустив голову, и прислушивался к бормотанию нагайны. Он давно подозревал, что речная дева тронулась умом, проведя столько времени в своей темнице. Ее настроение менялось, как южное море: в один миг она улыбалась и хохотала, а в другой могла в приступе ярости крушить все вокруг. Только в одном ей нельзя было отказать: острый ум богини ничуть не притупился с годами, не стоило и пытаться ее обмануть. - Что он сказал грекам, энарей? Ожидаемый вопрос прозвучал в наступившей тишине как приговор. Энарей облизнул пересохшие губы и попытался отсрочить гнев девы, как мог. - Савлий получил золото, которое вы мне дали, госпожа. Он сделал нужное предсказание, и войско Тиры ушло в поход под предводительством Орика. Огнепоклонники были обо всем осведомлены, а дальше осталось только вовремя позабыть закрыть ворота. И все. Савлий сам позаботился, чтобы нужные люди говорили потом о предателях-греках. Орик либо подозревал, что его энарей нечист на руку, либо у него был свой интерес в истреблении греков… - Что было в послании Скилура греческому этнарху? - враз заледеневшим голосом отчеканила речная дева. – Ты же ничего не скрываешь от меня, мой маленький энарей? - Правитель Ольвии Скилур рассказал в своем послании этнарху Филасеосу, что Тиру сожгли огнепоклонники. Погибли скифы без числа и греки. Ни слова о расправе. В наступившей тишине энарей слышал только собственное дыхание и бешеный стук сердца. Речная дева не простит такого промаха. Она убивала его предшественников и за меньшие провинности. Прекрасная, как полная луна, властная, как царица, и кровожадная, как аспид. Нагайна не жалела своих слуг и обрывала их жизни с расточительностью богатого наследника. Жрец не верил, что ему доведется еще раз увидеть солнце в этой жизни. Холодная красота позабытой богини станет последним его виденьем. - Знаешь, чем отличается мудрец от глупца, энарей? – раздался обманчиво спокойный голос нагайны. Из него разом исчезли все веселые нотки, что делали деву схожей с человеком. Сейчас со жрецом разговаривала ожившая статуя, голосом схожая со звоном клинка о щит. - Глупец будет биться головой об стену, пока не упадет замертво. Ему может повезти, и стена поддастся раньше. А мудрец найдет в себе силы оглянуться по сторонам в поисках двери, даже если успел проломить лбом штукатурку. Самое время взглянуть по сторонам, энарей. Скилур слишком нерешителен и жаден, он никогда не обратит свой меч против греков, - нагайна снова металась по залу, возбужденно стрекоча трещоткой. – А греки… Они хитры и умеют ждать. Зачем суетиться под яблоней, когда стоит немного потерпеть, и приглянувшийся плод сам упадет к тебе в руки по осени? Филасеос закроет глаза на убийства в Тире. Он стерпит и не такое, лишь бы получить заветное яблоко… Энарей смиренно уставился в пол, надеясь, что гнев речной девы минует его. Стоять неподвижно, вслушиваясь в слова богини и шорох чешуи ее хвоста, и почтительно молчать – в этом заключалось его единственная надежда на спасенье. У нагайны нет других прислужников, кроме него, он и сам стал им по воле случая. Если гневливость богини победит в ней разум, кто будет исполнять ее волю? Речная дева не могла покинуть своей тюрьмы уже многие сотни лет. Она нуждалась в помощи жреца так же, как он зависит от благосклонности богини. - Я хочу, чтобы ты нашел мне человека. Особенного человека, который сможет воплотить в жизнь мой замысел, - задумчиво протянула нагайна. Ее голос снова наполнился жизнью и человечностью, лишь только кончик хвоста раздраженно подергивался, выдавая чувства хозяйки. - Золото способно убедить любого, госпожа, - зачастил почувствовавший спасенье энарей. – Среди знати Ольвии… - Нет-нет, - взмахом руки прервала жреца нагайна. – Знать Ольвии зажирела и отупела с тех пор, как они стали поклоняться этой фригидной Табити! Мне нужна свежая горячая кровь настоящего воина. И никакого золота! Найди того, кто будет помогать мне по велению сердца, пусть даже не подозревая об этом. Самый лучший исполнитель тот, кто уверен, что претворяет свои желанья… В храме Табити было прохладно и сумрачно. Морской бриз проникал внутрь, принося с собой свежесть и влагу. После покоев речной девы ощущение было, словно, вынырнув из затхлого болота, окунулся в горную речку. Энарей с жадностью вдыхал ночной воздух и благодарил судьбу, что в этот раз остался жив. Нагайна просила невозможного. Энарей мог по памяти перечислить всю знать Ольвии, и никто не подходил для исполнения задуманного богиней. Это не подкуп продажного Савлия, который теперь держит ответ перед суровой Апи за все свои прегрешения, в этот раз желания нагайны простирались куда дальше окраинной Тиры. Жрец торопливо надел свое платье, так и лежащее рядом с огромной жаровней. Маленький кувшинчик был снова полон колдовского зелья, способного переместить выпившего его в обитель забытой богини. Юноша торопливо запахнул накидку и бросил случайный взгляд на стену храма. На короткий миг ему показалось, что Табити, искусно нарисованная на стене, ожила: одеяние богини колыхнулось, а зеркало в ее руке таинственно блеснуло. Жрец торопливо сотворил отводящий зло знак и заспешил из храма. Игра отблесков огня сыграла дурную шутку с нечистой совестью энарея.