В шаге от падения

Несколько месяцев спустя Сиаго быстрой походкой шла по окраинной улочке Ольвии, стараясь огибать рытвины и ямы, в которых застоялась дождевая вода. Утренний мороз сковывал ломким льдом лужи, и стоило ступить на них, как неверная опора исчезала из-под ног, и неосторожный путник в награду за свою торопливость получал полные сапоги ледяной воды. Зима приходила в Ольвию гораздо раньше, чем в Тиру, чем немало раздражала теплолюбивую женщину. Сиаго зябко куталась в кожаный кафтан с мехом внутри и про себя костерила последними словами продуваемую всеми ветрами столицу. Все в этом городе было непривычно воительнице: вызывающая роскошь царского дворца, горделивая холодность величественных храмов, простор и кичливость домов скифской знати. В Ольвии всего было слишком. Столица представлялась Сиаго немолодой богатой вдовицей, которая, позабыв о своих годах, спешит заплести девичью косу, лишь только прошел траур по умершему супругу. Не к лицу старухе молодиться, негоже скифским вождям похваляться златом и шелками. Воительница привыкла к телячьей коже и острой стали, ночевкам под открытым небом и перестуку лошадиных копыт. В Ольвии же были совсем иные порядки… А, между тем, чем дальше уходишь от мощеных улиц Золотого города, чем сильнее видишь, как по-разному Табити любит своих детей. В Тире все было не так. Возможно, родной город теперь представлялся Сиаго лучше, чем он был на самом деле, но женщина не могла вспомнить таких грязных, пропитанных безнадежностью переулков, которые теснились на берегу лимана. В Тире все жили одинаково, ровно, словно трава на лугу. Кто-то был чуть богаче, кто-то беднее, но никогда не случалось, чтобы вольные скифы жили хуже, чем рабы в иных домах. Ольвия была слишком старым городом. Все ее обычаи и нравы закостенели и вросли корнями в плоть города. Если ты не принадлежал к уважаемому роду, неважно сановников или гончаров, в столице скифских земель ты обречен на участь парии. Все, от торговца на рынке, до личных телохранителей царя были спесивыми ублюдками, по мнению Сиаго. Воительница уважала предков, но судить человека по тому, кем был его пращур? Слишком уж в Ольвии любили гордиться старыми подвигами, позабыв, что время съедает самую крепкую сталь, не то что деянья давно умерших людей. Только жрецами и воинами становились не по роду, а по призванью. Будущих служителей боги сами помечали при рождении, а защитниками города становились лишь те скифы, кто с мечом в руках умел доказать свою отвагу. Для Сиаго, посвятившей себя культу Ареса, это было только на руку. Молодая, умелая воительница легко нашла себе место в дружине вольнонаемных телохранителей богатого купца. Оказалось достаточно провести несколько показательных боев, чтобы доказать свое право встать в один ряд с проверенными бойцами, доказавшими свою смелость в прошлых стычках с любителями легкой поживы. Здешние порядки отличались от привычных Сиаго, но впервые в лучшую сторону. Все дружинники обитали в одной казарме, а не разъезжались по родным дворам, дожидаться пока для их клинка найдется работа. Одежду и оружие выдавали из запасов, принадлежащих купцу, а кашеварили приписанные к казарме рабы. Дружинник всегда был сыт, одет и обут, словно любимое дитя рачительной матери. Одна беда – новичкам за службу медной монетой платили, считалось, что им только предстоит заслужить право на полноценное жалование, а пока надлежит проводить свое время в тренировках. Сиаго такой жизнью не тяготилась, все, что надо, давала ей служба, а монеты сами приложатся, жизнь сегодня не кончается. По дороге в Ольвию воительницу не покидала мысль, что ей на новом месте придется тяжелее всех. Всякие ссоры бывают меж родней, но от своей крови так просто не отрекаются. Отец Атрея был давно мертв, а с ним ушли в землю все былые обиды. Негоже хранить в сердце чужую злость, когда все давно быльем поросло. В Ольвии должна была остаться какая-никакая отцовская родня, которая признала бы Атрея с сестрой, возможно, не как наследников рода, но как побеги своего древа. В это верил и сам Атрей, тем сильнее было разочарование, постигшее беглецов, стоило им добраться до родового гнезда. Дом, в котором жил отец Атрея, стоял заброшенным и пустым уже много лет. Зияли темные провалы окон, кладка стен начала разрушаться от ветра и корней ползучих трав, а черепица кое-где вовсе исчезла, оставив нутро здания беззащитным перед всеми стихиями. Когда-то богатый, выстроенный в греческом стиле, дом стал убежищем птиц и сорных трав. Все попытки разузнать, что же произошло, не принесли никакого результата. Либо за давностью лет слуги из окрестных домов позабыли, что за трагедия постигла род Эорпатов, либо молчали, словно хранили страшную тайну на сердце. Все, что удалось тогда узнать – дом запрещено было продавать царским указом. Брошенное, постепенно разрушающееся родовое гнездо навевало мысли о некой каре, постигшей Эорпатов. Последняя надежда, позволявшая Атрею высоко держать голову, погасла, не успев разгореться. Им некуда было идти, не у кого просить крова и помощи. Беглецы оказались в Ольвии никому не нужны. Атрей продал украшения сестры, да и с последнего похода у него был кошель с несколькими мутными топазами. Большая часть его доли, так и осталась в обозе Орика, но несколько легких камней воин сразу забрал себе. На эти гроши им удалось купить маленький домик почти на самом берегу Гипаниса¹. Воздух там был насквозь пропитан запахом гниющих рыбьих кишок и сохнущих под солнцем водорослей. По весне несколько прибрежных улочек подтопляло половодье, и тогда в домах невозможно было жить – вода стояла по колено. Дом в Тире, хоть и был стар, но там было сухо и обжито, а полуземлянка, в которой теперь обитала семья Атрея, грозилась прежде времени свести с этого свету и хрупкую Маису, и Клио, которая и в лучшие годы не могла похвастаться здоровьем. Все в разы осложнялось беременностью Маисы. Хрупкая девчушка, которой только в тряпичные куклы играть, носила под сердцем дитя насильника. Сиаго насмотрелась на своих брюхатых сестер, но те носили свое бремя легко, только еще ярче цвел жаркий румянец на щеках и округлялись, и без того дородные, телеса. Маиса же была бледна, словно младенец высасывал из ее юного тела все соки. Несмотря на небольшой срок, живот у девушки сильно выпирал, будто она носила двойню. Это у дородных молодух не сразу поймешь – в тягости или нет, а у тонкой, словно тростиночка, девушки все было на виду. Сиаго всерьез опасалась за сестру Атрея. Не походила она на ту, что легко родит малыша. Не было в девушке той силы и радости, что дарит иным материнство. Слишком много горя пришло к Маисе с тем, что должно быть счастьем и радостью. А пуще всего тяжело Атрею было со своей матерью. Тихая, всегда будто бы погруженная в себя, Клио совершенно отвратила свой взор от детей. Она могла весь день перебирать ячмень или теребить конопляный кудель, позабыв на коленях ткацкий уток. А в иные дни будто бы просыпалась от долгого сна, и тогда дом наполнялся слезами и упреками. Клио и раньше была словно не от мира сего, а после увиденного на улицах Тиры, сломалась духом, не выдержав вида стольких ужасных смертей. Слабые всегда уповают на своих защитников, но проступков им не прощают. Вот и Клио упрекала сына во всех бедах. Все-то ей казалось, что Атрей мог что-то изменить: остаться в Тире и спасти сестру от поругания, защитить их дом от бесноватых горожан или же спрятать семью пока все не кончится. Сиаго как-то порывалась объяснить убитой горем женщине, что ее сын сделал все возможное для них, но ее остановил сам Атрей. Он смирился со своей виной, привык с ней жить, не ропща и не оправдываясь. Мужчина сам себя назначил виновным и облегченья своей ноши не искал. Вот и теперь, подходя к убогой землянке, Сиаго услышала надрывные крики Клио. Воительница прислонилась спиной к тонкой стене и приготовилась ждать. Она давно зареклась влезать в чужие дела, если Атрею нравится упиваться своей виной, пусть делает, что хочет. Больше всего Сиаго жалела малышку Маису, которая осталась совсем без присмотра, пока мать с братом выясняли отношения меж собой. Вскоре в землянке все затихло, и воительница привычно постучала костяшками кулака по стене, давая знать Атрею, что она его ждет. Мужчина вышел почти сразу и, коротко кивнув подруге, присел рядом с ней на корточках, опершись спиной о стену. Сиаго в который раз поразилась, как изменился Атрей за столь короткое время. Черты его лица заострились, придав ему хищный, угрюмый вид. Складка меж бровей не разглаживалась даже во сне. Атрей никогда не был приветливым малым, а теперь его вечно хмурый вид отпугивал даже, привычную ко всему, Сиаго. Никаких вышитых сестрой рубах не было и в помине. Мужчина одевался теперь во все неприметное и темное, и даже рукоять отцовского акинака замотал полоской кожи, скрывая знаки рода. Теперь Атрей гладко брил лицо, перетягивал волосы кожаным шнурком. Чем мужчина зарабатывал на жизнь, Сиаго знать не хотела. Уж точно не батрачил на чужих полях, и караваны сопровождать не нанимался. В Ольвии многим требовался острый наемничий клинок, и не Сиаго судить Атрея за его выбор. - Сегодня плохой день? Что на этот раз? – решила первой нарушить тягостную тишину воительница. - Бывало и лучше, - Атрей сунул в рот ломтик сушеного яблока и протянул несколько Сиаго. – Маиса на реку белье стирать носила, а бабы местные ей наговорили всякого. Мол, от родного брата дитя понесла. Девчонка в слезы, а мать… - Атрей поморщился и замолчал. - Не пускал бы ты ее на реку, и так от сырости этой кашель бедняжку душит. Пусть дома сидит, ничего не случится, если мать твоя белье полоскать будет. - Да что белье? Маиса калаф² не носит, так и ходит с непокрытой головой, как девица. Даже когда разродится, пальцем тыкать будут. Мол, родила ублюдка не мужняя жена. Девчонка и так, чуть ветер с моря подует, с хворью мается. Не выносит она этого ребенка, убьет он ее, помяни мое слово. - А ты больше болтай, глядишь, бескуды³ тебя и услышат! – зло шикнула Сиаго. – Дурной ты стал, Атрей. Взвалил на себя чужие грехи и бредешь себе, голову поднять не смея. Ты у матери с сестрой последняя надежда, а плачешься мне, как баба! На кого им смотреть, как не на тебя. А ты пропадаешь неизвестно где, а как вернешься, только с матерью собачишься. Прирежут тебя в подворотне, а тело в Гипанис бросят. И останутся твои бабы одни одинешеньки. Заканчивай свои мутные дела, да приходи в казарму. Я перед десятником за тебя поручусь, глядишь, и возьмут на… - Иди в бездну со своими советами, Сиаго, - резко оборвал женщину Атрей. – Хватило с меня службы в Тире с лихвой. Я за нее никак расплатиться не могу. Мы из города еле сбежали, а то быть нам прирезанными, словно свиньям. Сестра ублюдка огнепоклонника вынашивает, которого я, возможно, на храмовой площади своими руками прирезал. Хватило мне походов и битв, уж лучше я буду своим умом жить, да домой каждый день возвращаться. Сиаго невольно устыдилась своей гневливости, но про себя порадовалась. Атрей впервые за все время приоткрыл, что у него на сердце лежало. Не дело это, когда печаль душу точит и выхода не находит. Пусть уж лучше злость наружу выйдет, чем словно червяк нутро точит. - Ты уж не серчай, не со зла я, грек, душу твою бережу. Вы теперь вся семья, что у меня осталась. Кого, как не тебя, мне уму-разуму учить? – Сиаго дождалась, когда на губах Атрея появится блеклая улыбка и продолжила. – А у меня для тебя вести есть про Эоратов. Поцелуешь – скажу. Атрей внимательно глянул на, пытающуюся сохранить серьезное лицо, Сиаго и поддержал шутку: - А давай так: ты расскажешь, что вызнала, а я тебя за это, так и быть, целовать не буду. - Бабы от тебя, верно с ума сходят, - не удержалась от шпильки Сиаго. – Тогда слушай, обольститель девичьих сердец. Я поспрашивала про судьбу твоего рода и не знаю даже, обрадуешься ты таким вестям или нет. Царь наш Скилур за всю жизнь только одного ребеночка прижил – царевича Анахарсиса⁴. Матушка его родами скончалась, а больше деток у Скилура не было, даже наложницы от него не понесли. Вот над мальчишкой и дрожали всем царским двором. Жрецы вокруг него роем вились, а уж лекари всякие чуть ли не толпой сопли сосунку вытирали. - А причем здесь моя родня? Чай, не они мужское бессилие на царя наслали. - А это самая интересная часть истории, - продолжила Сиаго. – Царевич в младенчестве хворь диковинную подхватил. Лекари с ног сбились, а помочь ничем не могли. Так бы и зачах царский наследничек, да кто-то Скилура надоумил энареев призвать, чтоб те гаданьем своим на причину недуга царевича указали. - Полагаю, энареи сделали «нужное» предсказание? – криво ухмыльнулся Атрей. - О таких вещах никто болтать не хочет, но Эорпаты не последними людьми в Ольвии были. С греками дела торговые водили и богатств прижили на этом немало. Старая знать кривилась, на них глядючи, но ничего поделать не могла, благоволил царь к Эорпатам, даже твоего отца главным над своими телохранителями поставил, хоть и был его род не шибко знатен. А потом энареи единогласно сказали, что дед твой клялся царским именем над огнем Табити, да клятву ту не сдержал, вот царевича хворь и точила. Скилур жрецам поверил, и весь род Эорпатов извел. Имущество и земли энареям отдал, женщин младшими женами и наложницами в другие семьи отправил, а старый дом приказал пустым оставить, чтоб другим злоумышлять неповадно было. - Куда ни глянь, везде энареи на чужое добро рот разевают, - зло процедил Атрей. – Что Савлий воду мутил, что местные жрецы людей на смерть по своей прихоти шлют. Сидели бы в своем храме и ветки перебирали, а не лезли, куда их не просят. - А вдруг, как раз таки попросили, - задумчиво протянула Сиаго. – Целый род извели, и все с рук сошло. Или все же Аргимпаса на виновных в болезни царевича указала? Как думаешь, грек? Атрей только скептически выгнул бровь, показывая свое отношение к воле крылатой богини. Слишком на многое боги закрывали глаза, чтобы верить в их справедливость. Зато жрецы своей выгоды никогда не упускали. Не важно, была али нет вина на ком-то из рода Эорпатов, за мнимый проступок поплатилось слишком много народу, чтобы это можно было назвать справедливостью. - А самого главного ты так и не понял, - весело продолжила Сиаго. – Брак твоего отца и матери был освящен в храме Аргимпасы, а значит по всем законам ты старший в роду Эорпатов. Хоть вы с сестрой смешанной крови, но больше в роду никого не осталось, а царская немилость вас не коснулась. Если ты обратишься к Скилуру, он может восстановить тебя в правах. - У богов паршивые шутки, раз из некогда богатого рода уцелели только двое смесков. Моя сестра носит во чреве собственный позор, а я продаю свой меч за деньги. Ты действительно столь наивна, Сиаго, что думаешь, будто царь станет блюсти мои права? - Атрей зло рассмеялся и сплюнул на землю. – Я не верю, что мне позволят хотя бы войти в царский дворец, а ты говоришь про мои права. Сиаго смотрела на грязные мыски собственных сапог и не находила слов. С какой стороны ни глянь, все плохо выходило. Атрей прав, никто не встанет на защиту его семьи. Род Эорпатов так и сгинет, не оставив после себя наследия. Будь у них злато в мешках или союзники из знати, можно было бы попытаться, а без этого нечего и лезть в Золотой город. - Ты все ж не отказывайся от моей помощи, - Сиаго встала и отряхнула свои шаровары. – Наемники долго не живут, а я не хочу по тебе тризну раньше срока справлять. Просто обещай, что подумаешь над моими словами. Атрей, прищурившись, глянул снизу вверх на воительницу и только коротко кивнул. Его согласие не обмануло Сиаго. Она знала, что увещеваниями в благоразумии мужчину не пронять. Нужно было сказать что-то другое, подобрать такие слова, чтобы Атрей перестал упорствовать и сумел разглядеть иную дорогу, кроме той, что выбрал сам. Сиаго сама не понимала, когда чужие ей люди стали дороже, чем родная семья. Робкая, смирная, словно ягненок, Маиса, которая неожиданно обнаружила стойкость и внутреннюю силу. Тихая, ушедшая в себя Клио, на чью долю выпало слишком много испытаний. Прямолинейный, не способный найти выход собственным чувствам Атрей, который делал все возможное для своей семьи. И видят боги, нет в произошедшем его вины, как нет ее ни на ком из них. Сиаго готова была на многое ради этих людей, ставших милыми ее сердцу. А оно шептало воительнице, что не так много времени у нее осталось. Слишком уж много безразличия к собственной жизни плескалось в глазах Атрея. С таким взглядом живут до первого боя, до шальной стрелы, до лопнувшего ремня на щите. Арес благоволит яростным, свирепым воинам. Равнодушные на поле брани долго не живут. Сиаго точила клинок, погрузившись в свои мысли. Руки делали привычную работу, а в голове все крутились слова, не желающие сложиться в правильную речь. Сколько дней женщина и так и эдак прикидывала, что стоит сказать Атрею, чтобы он согласился на службу вместе с ней. Надо надавить на чувство долга и вину перед сестрой. Это подло, но так у Сиаго будет возможность приглядеть за другом, а не вслушиваться каждый раз, когда говорят о покойниках, выловленных из Гипаниса. - Эй, Сиаго! – окликнул женщину один из караульных. – Там тебя девица брюхатая у ворот кличет. Говорит срочное что-то, до утра не потерпит. Воительница вскочила, в чем была и, неловко толкнув говорившего мужчину, выбежала к воротам казармы. Кто еще кроме Маисы мог звать ее поздно вечером? Дурные мысли имеют мерзкую привычку становиться явью. Вот и теперь, увидев перепачканный подсохшей кровью подол запыхавшейся девушки, Сиаго поняла все без лишних слов. - Брат? – только и смогла выдавить из себя женщина. Маиса, придерживавшая свой живот, словно стараясь успокоить не рожденное дитя, только обессилено кивнула.