В шаге от падения

- Зарен! Зарен… - приглушенно доносилось откуда-то сверху. – Сколько можно спать? Я тебя уже будил! Опять уснул? И где только по ночам пропадаешь? А ну вставай! Если опять из-за тебя опоздаем, Теушпа нас по голове не погладит! Юноша завозился под таким мягким и теплым одеялом, но показываться наружу не спешил. Опять вставать, куда-то идти, бессмысленно переминаться с ноги на ногу, стоя за спиной у старшего жреца… Кто выдумал эти нелепые бдения? А на дворе зима, каменный храм выстыл насквозь, и в это время спать хочется весь день кряду… Когда ж этот несносный поймет, что ему здесь не рады? Утренний мучитель молодого энарея решил коварно сдернуть ставшее родным одеяло. Наружу показалась розовая пятка, которая тут же попыталась лягнуть любителя утренних пробуждений. Возможно, с кем-то иным такой фокус бы и вышел, но Ирвид слишком хорошо знал своего друга, чтобы позволить собой помыкать. Если не хочет вставать сам, придется давить на больное место! - Зарен, если ты сейчас же не встанешь, волосы будешь сам себе заплетать. У меня нет времени тебя уговаривать, - строгим голосом пригрозил юноша. Они знали друг друга половину жизни, но каждое утро повторялся один и тот же ритуал: Зарен делал вид, что не встанет до полудня, а Ирвид всеми правдами и неправдами пытался воззвать к разуму, долгу или, как сегодня, лени друга. Энареи никогда не стригли волос после инициации, и за столько лет любой неумеха научился бы аккуратно заплетать косу. Но в случае с Зареном все было совсем не так просто. Вот и теперь юноша выскользнул из постели в одной холщовой рубашке и с «вороньим гнездом» на голове. Тонкие, гладкие, словно восточный шелк, волосы энарея при любой возможности норовили перепутаться, будто нити у нерадивой пряхи. Ленты соскальзывали, шнурки рвались, а височные кольца умудрялись так запутаться в непокорной гриве, что их не раз приходилось выстригать ножницами. Впору было заподозрить, что Зарену позавидовал какой-то мстительный анчутка¹ и наслал на волосы энарея проклятье. Справиться с этой бедой самому юноше было не под силу, и Ирвид безропотно помогал своему соседу по маленькой храмовой келье, никогда не отказываясь от кропотливой, нудной работы. И лишь в самом крайнем случае он позволял себе пригрозить Зарену - а присутствие на царском суде было тем самым случаем. Растрепанный после сна юноша суетливо метался по келье, пытаясь одновременно найти в сундуках подходящее событию платье и открыть тугую баночку с белилами. Ирвид только неодобрительно покачал головой. Никакого достоинства, степенности и величия, что должны сопутствовать любому энарею, отродясь не было у непоседливого Зарена. Такие, как он, и на закате жизни ведут себя словно зеленые юнцы. Прыгая на одной ноге, чтобы не стоять на холодном полу, Зарен скинул длиннополую рубаху, смочил кусок холстины в глиняной миске с водой и торопливо обтерся. Ирвид только украдкой вздохнул, глядя на замерзшего приятеля. Когда Зарен только появился в храме, Канит прозвал его «лягушонком». Обидно, но метко. В детстве Зарен больше походил на голенастого жеребенка, путающегося в собственных ногах, чем на восьмилетнего мальчишку. И даже теперь, по прошествии стольких лет, юный энарей совсем не повзрослел: любопытный, непоседливый, искренне радующийся каждому новому дню. На Зарена нельзя было долго сердиться, слишком уж несерьезен он был: начиная от копны русых волос с легкомысленной рыжинкой и заканчивая россыпью веснушек, которым оказалось мало места на лице, из-за чего они своевольно разбежались по угловатым плечам энарея. Этим маленьким пятнышкам отводилось второе место в списке «бед» Зарена после своенравных волос. По глубокому убеждению старшего жреца Теушпы, служитель крылатой Аргимпасы не может иметь на своем лице подобных изъянов. Вот и приходилось Зарену старательно наносить на кожу свинцовые белила. Казалось бы, что может быть проще? Но и тут молодой энарей сумел отличиться. На бдениях в храме Зарен всегда стоял по левую руку от Теушпы, а старик видел не столь хорошо, как прежде, и юноша белил только правую щеку, вызывая тихие смешки окружающих и недоуменные взгляды старшего жреца. Кончилось все тем, что Канит, не иначе как по доброте душевной, рассказал все Теушпе, и жрец, разглядев в невинной шалости ущерб крылатой богине, повелел запереть озорника в келье на неделю. И в этом был весь Зарен: перечащий всем по любому поводу, явно или исподтишка делавший все по-своему. Ирвид с самого первого дня в храме отличался почтительностью и смирением, как и полагается будущему энарею. Его в строгости воспитывали дома, и, когда волею Аргимпасы его выбрали для почетного служения, мало что изменилось для девятилетнего мальчика. Расставание с семьей было тяжелым, но многомудрый Теушпа столь много знал о жизни богов и так интересно рассказывал, а Зарен и Канит, вместе с Ирвидом переступившие порог храма, заменили мальчику братьев. Для тихого и застенчивого ребенка, яркие и по-разному притягательные сверстники стали предметом молчаливого обожания и легкой грусти. Ирвид и сам хотел бы стать таким независимым и бойким, как Зарен, или горделивым и преисполненным благородства, как Канит. Такие несхожие между собой, эти двое недолюбливали друг друга с детства, а мягкий, умеющий со всеми найти общий язык Ирвид всегда мирил своих друзей, скрепляя их вынужденную дружбу. - Что там сегодня, Ирвид? Очередной отпрыск богатых родителей торопится появиться на свет или кому-то замуж срочно надо, пока живот выпирать не начнет? – весело окликнул задумавшегося друга Зарен, одновременно пытаясь затянуть шнуровку на шерстяном платье и расправить складки накидки. – Сколько можно дурью маяться? Думаю, я уже роды смогу принять с завязанными глазами, упившись молодого вина! - Если мы опоздаем, молодого вина еще седмицу не увидишь. Будем в ткацкой сидеть, пока кожу на пальцах нитями не сотрем. Теушпа и так при виде тебя дурной кровью наливается. Того и гляди, плохо станет старику, - Ирвид усадил беспокойного друга на раскладной стульчик и стал осторожно одну за другой разбирать спутавшиеся пряди костяным гребнем. – Что ты со своими волосами ночью делаешь? Тяжело косу заплести? Каждый раз клок волос выдираю. И не жалко тебе? - Не беда, новые вырастут. Сам же видишь, каждый раз лохмы подвязываю, а шнурок все соскальзывает… А Теушпе так и надо! Хоть бы его кровяной удар стукнул! Сил никаких нет! Только помыкать нами и горазд. - Нельзя так о верховном энарее отзываться, - мягко пожурил разошедшегося приятеля Ирвид. – Он себе преемника готовит, вот и проверяет нас. А тебе все кажется, будто Теушпа нам зла желает. Чуть больше ответственности и сознательности… - Все еще веришь в эти сказки? – фыркнул Зарен. – Мы почти десять лет, как при храме Аргимпасы служим. Если бы Теушпа и впрямь искал себе преемника, давно бы определился. Им станет Канит, это было ясно с самого начала. Он с первого дня живет в отдельных покоях, это мы ютимся вдвоем, словно бедняки, в каморке. Мать царевича была из рода Канита. Стоит ли говорить, кого назначит своим преемником Теушпа? А мы так, создаем видимость мук выбора престарелого энарея. Нас с тобой, после объявления преемника, по-тихому сошлют в какой-нибудь мелкий городок подальше от столицы. В Тире, например, энарея теперь нет. Провести остаток жизни в разросшейся деревне, для нас, мой милый Ирвид, будет за счастье. Сам знаешь, как любят поступать с такими, как мы. Ирвид сноровисто переплетал шелковистые пряди нитками речного жемчуга, и ничего не отвечал. Зарен был прав, их судьба была предрешена с самого начала. А претендентов, пусть и проигравших, частенько сживали со свету во избежание неприятностей. Захочет ли Канит последовать этой традиции и избавиться от пусть и призрачной, но угрозы своему положению в их лице? Ирвид признавался себе, что уверенности в своем втором друге у него не было. Канит всегда держался особняком, и хоть их троих многое связывало, неизвестно, что победит в итоге: старая дружба или дурманящий вкус власти. - А ты бы хотел оказаться на его месте, Зарен? Стать верховным энареем, со всеми привилегиями и обязанностями, которые сопутствуют этому сану? Тебе бы кланялась даже царская родня. - Уж я бы нашел, чем заняться, имея в руках такую власть, - легкомысленно хмыкнул энарей. – А ты рано расстраиваешься, Ирвид. Вот увидишь, у меня найдется, чем удивить Теушпу. Глядишь, он еще передумает, кого своим преемником называть! - Если ты станешь верховным энареем, я побрею голову налысо, - поддержал игривый тон друга юноша. – Все, готово! Теперь твоим волосам будут завидовать все красавицы Ольвии, - Ирвид аккуратно закрепил накидку гребнем на затылке Зарена. - Нас ждут в царском дворце, постарайся не опоздать, а я должен из храма забрать дары, заготовленные для этрарха. Теушпа стал слишком часто забывать подобные «мелочи». Дурной знак. Скоро будет назначен преемник, помяни мое слово, царь не станет терпеть подобной забывчивости. - Ирвид… - окликнул жрец собравшегося уходить друга. – Не говори никому, что я не ночевал у себя. - Опять сбежал на море любоваться? Когда же ты повзрослеешь, Зарен? Я никому не скажу, но ты сильно рискуешь. Если Теушпа узнает… Он и так многое тебе прощает, не искушай судьбу понапрасну. Ирвид тихонько притворил за собой дверь и заспешил в храм Крылатой. Ему надо было везде поспеть. Стоило бы отчитать Зарена, а то не ровен час кто-нибудь прознает про его отлучки, и тогда жди беды. Энареи не могут по собственному желанию выходить в город. Их дни посвящены работе в ткацкой и на кухне, бдениям в храме, лекарскому делу… Если верховный жрец кому и позволил бы просто так прогуляться по улицам Ольвии, то никак не Зарену. В отличие от остальных энареев, его род происходил не из столицы, и до того, как Аргимпаса указала на мальчика, как на своего будущего служителя, Зарен ни разу не видел Понта Эвксинского². Море очаровало привыкшего к степным просторам ребенка с первого взгляда. Ирвид подозревал, что оно стало единственной причиной, примирившей Зарена с его судьбой. Поначалу мальчишка порывался сбежать из храма обратно домой. Его каждый раз ловили, наказывали, пытались вразумить… Все без толку. Стоило Зарену перестать морщиться каждый раз, садясь на лавку, он начинал вновь придумывать план очередной каверзы. Ирвид не понимал стремления друга оставить столь почетное место, но втайне завидовал. Видно, дома Зарена очень любили, раз ему так хотелось назад. Со временем юноша смирился со своей судьбой, лишь только ночные вылазки на морской берег продолжались с завидной регулярностью. Ирвид не одобрял такого ребячества, но, раз уж это необходимо Зарену, он готов его покрывать. Как только за Ирвидом закрылась дверь, Зарен торопливо принялся влажной палочкой наносить на лицо сухие белила. Нехорошо вышло с другом: Ирвид хоть и выглядит как добродушный увалень, ума ему не занимать. Сколько бы Зарен ни скрывал свои ночные отлучки, сосед всегда умудрялся догадаться, спал ли энарей в своей постели или нет. То грязь на сапожках, то листик, запутавшийся в волосах, то, как сегодня, помятый вид с утра. Все время какая-то деталь ускользала от внимания юноши, выдавая его с головой. Раздеваясь ночью в темной келье, тяжело заприметить все мелочи. Ирвид слишком чутко спал, чтобы зажигать лучину, а на ощупь многое можно пропустить. Хорошо еще, что сосед так и продолжал считать ночные отлучки Зарена мелким бунтарством. Море все так же манило юного энарея, но уже давно он не приходил на обрывистый берег любоваться мерно дышащей гладью. Ночной бриз позабыл, когда последний раз играл непослушными кудрями жреца, а разогретые за день камни уже давно не чувствовали на своих горбатых спинах вес обутой в легкий сапожок ноги. Ночи Зарена принадлежали не морю, а делам столь темным, что юноша предпочитал скрывать их ото всех. Есть в этой жизни цели, ради которых можно пойти на все: подлость, предательство, убийство. И пусть поступки такие не найдут понимания у близких людей, но иногда просто не остается другого выбора, только идти до конца, добровольно соглашаясь на постыдную ношу, когда заменить тебя некому… Зарен торопливо шел по яблоневому саду, вольготно раскинувшемуся за царским дворцом. Дорога через крыло слуг была самым коротким путем из храма Аргимпасы до царских покоев. Дворец в Ольвии строили, перестраивали и достраивали многие поколения скифских правителей. Стоит ли говорить, что сейчас это роскошное здание больше походило на огромный муравейник? Комнаты, залы, бесконечные коридоры и переходы располагались без всякой системы и порядка. Впервые попавшим в сии чертоги не следовало пускаться одним в столь сложный путь. Проводник в царском доме был насущной необходимостью, а не данью традиции. Энареи, как приписывал древний закон, всегда присутствовали на царском суде вместе с другими жрецами, олицетворяя своих божественных покровителей. Скучное, затянутое действо, на которое – увы – нельзя опаздывать. Вот и пришлось Зарену практически бежать по узкой тропинке, петлявшей меж темных деревьев. Здесь никого не было по зимнему времени, и можно было спешить, не боясь, что кто-то из знатных снобов нажалуется Теушпе на недостойное поведение младшего энарея. А на половине прислуги и подавно никому нет дела, величаво выступает молодой жрец или несется сломя голову, торопясь нагнать ускользающее время. От холодного воздуха и быстрой ходьбы лицо Зарена раскраснелось, а в груди заворочался холодный комок. Слишком уж непривычен был юноша к напряженной работе тела. Жизнь в храме не к ратному труду готовила, да и энареев никогда за мужчин не считали. Между деревьев уже показались стены дворца, и запыхавшийся Зарен ускорил шаг, когда сильные руки обхватили юношу поперек груди и слегка приподняли в воздух. - И куда это моя красавица спешит? – щеку жреца обдало жаркое чужое дыхание с отчетливым винным запахом. Энарей только сморщился и неуверенно попытался вырваться. Этого «поклонника» не узнать было трудно. Ханак – один из телохранителей юного царевича – решил, что почетная должность многое позволяет, и при любой возможности норовил заявить свои права на то, что никогда ему не принадлежало. Поначалу неловкие ухаживания мужчины Зарена даже забавляли. Неуклюжие попытки понравиться были неоднократно высмеяны тремя энареями в тиши ткацкой: не так-то много было развлечений в их размеренной жизни, чтобы разбрасываться такими историями. Именно поэтому Зарен, не поощряя Ханака в открытую, никак не выказывал своего недовольства настырным поклонником. Это ведь так забавно: смотреть на отчаянно краснеющего здоровяка, который с трудом может связать пару слов при виде объекта своей нечаянной страсти! Стоило ли говорить, что такие шутки до добра не довели? Одно дело играть с чувствами влюбленной красотки, которая в худшем случае расцарапает тебе ногтями лицо, и совсем другое - водить за нос воина, который выше тебя на голову, легко гнет своими волосатыми ручищами железные прутья, а в дверь проходит не иначе как боком. Когда настойчивость Ханака перешла все границы, Зарен попытался поговорить с мужчиной и, как посчитал энарей, добился успеха. Поклонник на глаза не показывался, и юноша вздохнул свободно. Положа руку на сердце, Зарен не понимал причин такой одержимости. Все энареи, как и полагалось им по сану, выполняли женскую работу, носили соответствующую одежду с прическами и сводили травяными пастами растительность с лица. С самого первого дня в храме Агримпасы мальчиков поили горькими настойками, сохраняющими детскую хрупкость и плавность черт и в старшем возрасте, но все это не делало их неотличимыми от женщин. Зарен, хоть и проигрывал в росте и ширине плеч сверстникам, не утратил окончательно мужской стати. Поэтому чувства Ханака оставались для юноши загадкой. Иметь любовника-энарея считалось почетным среди знатных скифов. Это почти ритуальное действо позволяло прикоснуться к благодати крылатой богини через ее служителя, заполучить поддержку прорицателя и приумножить свое влияние. Но добиваться внимания энарея, просто чтобы удовлетворить свою похоть? Зарен решительно не понимал Ханака. Горе-возлюбленный, как оказалось, не унялся, а, упившись вина, поджидал молодого жреца в саду. - Отпусти меня немедленно, собачий выкормыш! Стоит мне закричать, и сюда сбегутся все царские слуги! – прошипел юноша. – Я тебя за такое… Поток дальнейших угроз прервала широкая мозолистая ладонь. Зарен мысленно поздравил себя с «сообразительностью»: сразу надо было кричать, а не уговаривать полоумного насильника. Сейчас окажутся они в ближайших кустах, и голосить будет уже бесполезно. Словно подслушав мысли энарея, Ханак поволок брыкающегося юношу с тропинки. Перепуганный не на шутку Зарен со всей силы откинул голову назад. Над ухом раздался отчетливый хруст сломанного носа, Ханак завопил и отпустил свою жертву. Энарей рванул изо всех сил и пришел в себя только в какой-то маленькой комнатушке, заставленной кувшинами с маслом. Как он успел добежать до хозяйственных построек, юноша не помнил. Когда Зарен решился выглянуть из своего убежища наружу, идти во дворец было уже поздно, да и вид энарея оставлял желать лучшего: болезненная ссадина на скуле, растрепанные волосы и порванная накидка. Пришлось возвращаться обратно в храм. Ирвид только неодобрительно покачал головой и принялся промывать царапину. Зарен догадывался, что друг хочет его расспросить, но признаваться в собственной глупости было стыдно. Раз уж сам виноват, самому и расхлебывать придется, и, желательно, как можно скорее. Если уж Ханак решился на такую затею в шаге от дворца, благоразумия от него ждать не приходилось. Надо придумать, как охладить эту горячую голову, пока не случилась беда. - Теушпа слюной, наверно, брызгал, меня проклиная? – робко спросил Зарен. - Мне кажется, он не удивился твоему отсутствию, - улыбнулся Ирвид. – Но наказание придумать не забыл. - Только не говори, что меня ждет ткацкий станок! И так все пальцы нитками в кровь изрезаны! - Не уверен, что тебя это обрадует, но старший жрец отсылает тебя на седмицу к травникам. Будешь едкие настои варить и пыльное сено перебирать! После такого ткацкая тебе за счастье покажется, - отчеканил Ирвид. - Не сердись, я не виноват. Просто так вышло. - Тебе пора повзрослеть, Зарен. Стать более ответственным и серьезным. Постарайся справиться с порученной работой, и, я уверен, Теушпа смягчится, - Ирвид ласково потрепал друга по волосам. Долго обижаться на присмиревшего Зарена было невозможно. - Да что там может случиться? Это самое тихое место во всей Ольвии! Вот увидишь, все будет хорошо!