В шаге от падения

Сечка¹ громко стучала по дну корыта, не столько разрубая ломкие травяные стебли, сколько мочаля их в сухую труху. Лезвие совсем затупилось и по-хорошему стоило бы заточить острие, но Зарен все никак не мог остановиться. Руки словно сами по себе поднимались и опускались, превращая драгоценную по зимнему времени засушенную травяную метелку в мусор. Как же все просто представлялось в мыслях и как тяжело оказалось в действительности. Это старый Теушпа чувствует себя в хитросплетениях интриг, как наглый карась в тихой заводи, а Зарен успел о стольком передумать и переволноваться за последние дни, что белый свет стал не мил. И план-то был простой и безотказный: натравить на беззащитного царевича жадных до золота бандитов и одновременно подослать кого-нибудь в помощь Анахарсису. И Атрей идеально подошел на эту роль. Опытный, сильный, хорошо вооруженный воин, по мнению энарея, легко бы справился и с дюжиной разбойников, а дальше дело за малым. Царевича вернули бы к отцу, Атрею причиталась солидная награда, а Зарен… Отребье из портовых трущоб сильнее денег ценит только еще большие деньги или свою жизнь. Кто-нибудь из нападавших остался бы в живых и быстро выболтал кто, когда и сколько заплатил за похищение Анахарсиса. Зарен позаботился, чтобы его принадлежность к жрецам Аргимпасы не осталась незамеченной, а дальше все в руках крылатой богини. Для самого жреца это был смертный приговор. Как бы ни благоволил Скилур к предсказателям, вредить единственному чаду он не позволил бы никому. Зарену повезло бы, если бы его просто тихо придушили в собственной келье, а не отправили к мастерам заплечных дел. Но все пошло совсем не так, как представлялось юноше. Дни шли за днями, а Ольвия жила своей сонной зимней жизнью и не догадывалась о произошедшем. Никаких сплетен, слухов, пересудов ни в самом дворце, ни за его пределами, словно не было никакого покушения на царевича. Зарен, снедаемый беспокойством, жадно вслушивался в мерно текущую речь Ирвида, который, несмотря на свою сдержанность, а может, благодаря ей, знал все, что происходило в царских покоях. Но, увы, в рассказах друга мелькали только набившие оскомину имена и ни одного слова об Анахарсисе. Единственным ярким событием последних дней стало появление во дворце Атрея. Он был весьма благосклонно принят Скилуром, но никаких последствий, по крайней мере пока, это не повлекло. Царь обещал подумать о признании воина наследником рода Эорпатов, но и только. Зарен, как и другие энареи, присутствовал при этом, но, сколько бы он не выглядывал из-за плеча Канита, жадно пытаясь поймать хоть один взгляд Атрея, тот юношу подчеркнуто не замечал. Ирвид тихо посмеивался, глядя на поникшего друга, и безобидно подшучивал над умением Зарена выбирать себе приятелей. Во дворце все гадали, с чего это потомок позабытого рода удостоился царского внимания, но никто ничего не знал наверняка. Сплетни без подпитки быстро поутихли, и только юный энарей жадно выискивал в чужих словах скрытый смысл. Раз Атрей оказался замечен Скилуром, значит, царь знал о покушении на единственного сына, да и этнарх вряд ли остался в стороне. Грек, учивший Анахарсиса, слег якобы с воспалившимися из-за холода суставами. Но Зарен ни на миг не сомневался, что Филасеос обо всем осведомлен благодаря мнимому больному. Но почему никто ничего не предпринимает? Почему и скифский царь и влиятельный этнарх хранят молчание? Где облавы на портовые притоны, поиски заварившего всю эту кашу энарея, жестокая казнь нападавших бандитов? Даже преждевременная смерть виновного не всегда была веским доводом, чтобы отказаться от показательной расправы. Дед Скилура как-то раз приказал разрыть погребальный курган своего советника, когда после смерти того выяснилось, что тот отравил одну из наложниц царя. Девушка безраздельно завладела вниманием своего господина, тогда как законная супруга, являющаяся племянницей советника, все никак не могла понести. В тот раз молодая женщина живой заняла место дяди в кургане, а его тело было сброшено в море на поживу глубинным тварям. Зарен измучался, гадая, что и кому известно. От этого мнимого спокойствия становилось так тяжело и муторно, как перед сухой грозой. Можно было бы догадаться, что ни Филасеос, ни Скилур не будут ничего делать сгоряча, пока нет ясности, что же произошло у Двуглавого холма. Но всеобщее бездействие затягивалось, а Зарен надеялся, что все разрешится быстро. Позади раздались тяжелые шаги, и энарей на мгновение замер от неожиданности, увидев наконец неизвестно где пропадавшего все эти дни Атрея. Почти две дюжины раз взошло солнце с тех пор, как Зарен вглядывался в него на приеме у царя, но мужчина ни разу не навестил жреца ни в храме, ни в лавке травников. Юноша малодушно радовался этому и в то же время тяжело переживал такое пренебрежение. Очень хотелось объясниться, но оказалось неожиданно боязно взглянуть в глаза человеку, которого Зарен по сути использовал вслепую. Какие слова подобрать? Как донести, что никому другому жрец просто не мог довериться? Атрей никогда не поймет, ради чего все было задумано. Так как же просить прощения, если нет возможности сказать самого главного? Взгляд Зарена жадно метался по знакомому лицу, выискивая подсказки для себя. Злится мужчина или нет? Ненавидит или готов простить? Энарей подмечал тревожные складочки между бровей, напряженную линию рта и новую, уже затянувшуюся рану на самой границе роста волос. Атрей все так же избегал смотреть Зарену в глаза, но, по крайней мере, он пришел поговорить, а это само по себе обнадеживало. - Ты знал о том, что произойдет? – немного помолчав, спросил мужчина. Не выдержав холодного, подчеркнуто безэмоционального тона, энарей снова отвернулся к столу, взял в руки сечку и со всех сил стиснул ладонью отполированную рукоять. Лезвие блеснуло в свете лучины и несколько раз опустилось на искромсанные стебли. Как же хотелось просто поговорить! Высказать все прямо, без словесной шелухи. Рассказать все с самого начала, чтобы понял, простил, поддержал. Наивные мечты. Зарен столько лет шел к своей цели. Столько раз сам про себя проговаривал доводы, причины, следствия… Даже самый въедливый греческий риторик не нашел бы, к чему придраться. Но все равно юноша честно признавался сам себе, что ни в ком не встретит понимания. Даже умный, доброжелательный и прекрасно разбирающийся во всех перипетиях жреческой жизни Ирвид весьма бы удивился речам своего друга, если бы тому взбрело в голову поделиться своими тайнами. Что уж говорить про Атрея? Лишенный всех прав еще до рождения, он вынужден был зубами выгрызать право на жизнь для себя и своих женщин. Он просто не поймет, как можно ненавидеть сытную и почетную долю. Как можно не хотеть быть энареем. И сейчас Зарен из последних сил сдерживал себя, чтобы не выпалить всю правду разом. Удержать рвущиеся из самого нутра слова. Заменить очередной липкой ложью выстраданную за последние десять лет правду. - В моей жизни не бывает твердой уверенности ни в чем, Атрей. Жрецы живут предсказаниями и слухами. И то, и другое больше походит на небрежную гать, чем на утоптанный тракт. Я лишь питаюсь крохами со стола расточительных богачей, но то, что доступно мне, открыто и другим… - Хватить разводить свои жреческие словеса! – зло прошипел Атрей, резко схватив энарея за плечо и развернув того к себе лицом. Зарен, как завороженный, не мог отвести взора от яростных глаз мужчины. В них пылал такой жаркий огонь и неприкрытое бешенство, что хотелось тут же покорно опуститься на колени и принять любое наказание из рук этого воплощения Ареса. Видимо, разглядев мысли энарея на его лице, Атрей отступил назад и, словно устыдившись своего порыва, смирил свой гнев, но руку с плеча не убрал. И хоть широкая ладонь перестала сжимать ключицу юноши так, будто собиралась ее переломить, тяжесть чужой длани пригибала Зарена к земле наравне с чувством вины. - Ты сам-то понимаешь, что произошло? – усталым голосом спросил Атрей. – Не знаю, в какие игры жрецы Крылатой любят играть со скуки, но в этот раз ты перешел все границы. Ты хоть знаешь, что произошло у Двуглавого холма? Зарен только быстро-быстро замотал головой. Возможно, рассказ мужчины прольет хоть немного света на дела, творящиеся в Ольвии. Все же первоисточником было то самое нападение, которое умудрилось пойти совсем не так, как хотел энарей. - Их было четверо, - скупой на слова Атрей цедил их через силу. А Зарен, глядя на его хмуро сведенные брови, запоздало подумал, что не так-то просто одному справиться со столькими бандитами. Не особо разбирающемуся в воинских премудростях юноше казалось, что мечом махать – дело нехитрое, а для такого здоровяка, как Атрей, не составит труда со всеми разобраться. Но так ли это было на самом деле? Если бы воин погиб, что бы стало с самим Зареном? - Они рассчитывали на легкую добычу, и это их сгубило, - продолжал тем временем рассказывать Атрей. - Царский сыночек успел пару раз взмахнуть кинжальчиком, да учитель его престарелый по голове схлопотал, когда я до них добраться успел. Троих я зарубил, а одного просто оглушил… - Постой-постой, - перебил Зарен. – Так один из нападавших остался жив? - Нет. Мне пришлось его добить. - Но почему? – напряженным голосом выпалил энарей. – Ведь он мог все рассказать… - Вот именно! – зло процедил Атрей. – Эта шавка, как глаза открыла, тут же начала частить, надеясь шкуру свою спасти. И как ты думаешь, что первым я услышал? Под колючим взглядом воина юноша непроизвольно вжал голову в плечи. И так невысокого роста, Зарен смотрел на мужчину снизу вверх и мечтал стать совершенно незаметным. Уж лучше не видеть этих злых глаз и не слышать пробирающего до самых костей голоса, чем ощущать на себе весь гнев Атрея. - Эта портовая крыса лепетала что-то про энарея, который пообещал заплатить за похищение юнца. Ты что-нибудь про это знаешь, Зарен? А может, догадываешься, про кого шла речь? Юноше даже не хватило сил помотать головой, подавляющая аура воина буквально прогибала под себя. Сейчас Атрей назовет его имя, а потом сожмет ладонь на хрупкой шее, и последнее, что услышит Зарен в своей жизни, это хруст собственных позвонков. - Во что ты вляпался, несмышленыш, - неожиданно тепло прозвучал голос мужчины. Широкая ладонь и впрямь переместилась ближе к шее, но не чтобы душить, а чтобы большим пальцем ласково огладить тонкую кожу. – Твои приятели воду в царской реке мутят, а ты подставляешься. Понятия не имею, что это за игры такие, но здесь и без твоих предсказаний ясно – ничего хорошего от таких дел не бывает. Ты понимаешь, что мне пришлось чужую жизнь забрать, чтобы никто ничего не узнал? Не убей я этого оборванца, могло и тебе за чужие проступки перепасть. Будь осторожен, Зарен. Кто-то из твоих приятелей недоброе дело замыслил. На эту непривычно долгую речь энарей не знал, что ответить. Что за причудливая шутка богов? Из всех людей в пестрой Ольвии ему посчастливилось встретить именно такого: решительного, сильного, заботливого и… недалекого. Убить человека только ради того, чтобы тень подозрения не пала на Зарена. Кто еще был способен на такой поступок? - Я сама осторожность, - тихо прошептал энарей и, не удержавшись, потерся щекой о чужую руку. Атрей, словно смутившись, отступил, а потом резко сменил тему: - Я уеду из Ольвии на днях, а сестре рожать срок. Позаботься о малышке, раз уж ты кругом передо мной виноват. - А куда? – робко спросил Зарен. - Царской милостью сыт не будешь, а мне скоро три рта кормить придется, - ушел от ответа Атрей. – Маиса последние ночи даже поспать нормально не может. Не знаю, справится ли? - Рожать женщине предназначено богами. В твоей сестре больше сил, чем тебе кажется, - мягко утешил энарей. Мужчина только напряженно дернул плечом, и разговор как-то сам собой угас. Атрей явно исчерпал недельный запас слов и, неловко потрепав Зарена по многострадальному плечу, быстро ушел. Энарей же устало опустился на лавочку и обессилено прикрыл глаза. Чувства разочарования в проваленном замысле и светлой радости от нежданной заботы мужчины мешались в нем в причудливый сбор. Все надо начинать сначала, а сил совсем не осталось. - Что же ты наделал, Атрей? – тихо прошептал Зарен. – Как мне теперь все исправить? Как и обещал, Атрей уехал из Ольвии, так никому и не сказав куда. Энарея неожиданно больно задело такое пренебрежение, но он вынужден был признать, что этого стоило ожидать. Вряд ли кому-то захочется откровенничать с тем, кто однажды предал оказанное доверие. Атрей вообще не производил впечатления человека, который легко забывает обиды. И то, что он простил Зарена хотя бы на словах, давало юноше надежду когда-нибудь загладить свою вину делом. Обеспокоенный жрец даже сунулся к Сиаго, надеясь, что хоть она знает про планы Атрея. Но женщина по непонятной энарею причине обозлилась и на своего друга, и на Зарена. А узнав, что Атрей уехал из Ольвии неизвестно куда, ругалась такими словами на них обоих, что ни в чем не повинный энарей мечтал поскорее скрыться от этой мужеподобной девы. Все же последовательницы Ареса страшнее в гневе, чем десяток огнепоклонников. Маиса меж тем готовилась стать матерью. Ее крупное чрево опустилось, а лодыжки опухали к ночи так сильно, что страшно было смотреть. Зарен понимал, почему Атрей так боялся за свою младшую сестру, но опытный глаз энарея не видел причин для серьезных опасений. Маиса плохо питалась, ослабела от долгой промозглой зимы и была слишком юна для такого бремени. Ей бы еще годик в девках походить, но не судьба. Тем не менее, у нее были широкие бедра и упрямый блеск в темных глазах. Сейчас она как никогда походила на своего брата, и Зарен не сомневался, что она родит еще многих крепких детей. Когда стало понятно, что ближайшие дни Маиса разрешится от бремени, энарей перебрался ночевать в покосившийся домик на берегу Гипаниса. Никто не следил за жрецом в лавке, и можно было незаметно улизнуть под вечер с холщовой сумкой на плече. Все, что могло пригодиться, Зарен взял с собой и уже на пороге почувствовал, как ногой задел что-то. Будто паутину сапогом порвал. - И откуда вы, твари, только беретесь? – рассерженно фыркнул энарей и полез выгонять неизвестно откуда взявшегося паука. К удивлению Зарена, никаких следов любителя мух обнаружить не удалось, и юноша выкинул эту историю из головы, пообещав себе при свете дня поискать получше, а заодно прибраться-таки в своей каморке. Маиса рожала долго. У нее попросту не хватало сил вытолкнуть дитя из своего чрева. Всю ночь и почти до заката следующего дня Зарен и помогавшая ему Сиаго не отходили от роженицы. Под конец Маиса начала впадать в сонное беспамятство между потугами, а когда ее тело выкручивало от боли, слабо стенала и шептала «хватит», словно кто-то мог остановить роды. Энарней начал беспокоиться не на шутку: слишком много девушка потеряла крови, а потуги становились слабее с каждым разом. Сиаго непрерывно стирала пот, выступающий на лице Маисы, и пыталась напоить ее травяными настоями, которые готовил Зарен. В старой полуземлянке было трудно дышать от дыма из очага и тяжелого кровяного духа. Где-то в углу у домашнего алтаря тихо молилась Клио, но ничего не помогало. Ждать дальше Зарен не рискнул. Тело Маисы не справлялось само, а значит, без его помощи вместо новой жизни в этот дом придет смерть. - Сиаго, - окликнул жрец свою помощницу. – Держи ее крепче, а я помогу ребенку. - Как? – прохрипела измученная женщина. Растрепанные волосы, испарина на лбу, тоска во взгляде: они все сейчас чувствовали пролегшую в доме грань между полуденным миром Табити и холодом царства Апи. Но было в глазах юного энарея что-то такое, от чего Сиаго, не дождавшись его ответа, покорно обхватила Маису за плечи и навалилась на нее всем весом. Когда ребенок не способен сам проложить себе путь в мир живых, ему надо помочь. Если это не может сделать роженица или травы целителей, есть и другие способы. Зарен рукой проник внутрь ничего не соображающей Маисы и пальцами раздвинул неподатливые мышцы. От истошного женского крика заложило уши, а Сиаго с трудом смогла удержать извивающуюся Маису. Под ее скрюченными в судороге пальцами рвалась потемневшая от пота простынь, а надрывный вопль все не замолкал, словно нерожденное дитя убивало свою мать изнутри. Еще одна схватка волной прошлась по исстрадавшемуся телу, а потом на руки Зарену скользнул красный трепещущий комок. Темные слипшиеся волосики, беззубый, искривленный первым плачем рот и смешно скрюченные пальчики. Новая жизнь громко оповещала мир о своем появлении. Энарей не сразу понял, отчего все плывет перед глазами. Он смотрел на такую же плачущую от облегчения Сиаго и радовался, что все осталось позади. Измученная Маиса уснула, лежа головой на коленях воительницы, а Клио уже ловко обмывала хнычущего младенца. - Кто хоть? – еле выдавила из себя Сиаго. - Парень, - выдохнул Зарен. - Слава Аргимпасе. Еще одной девки в доме Атрей точно не перенес бы.