В шаге от падения

Дни почитания Аргимпасы всегда славились яркими и многолюдными гуляниями. Крылатой богине по сердцу были человеческое веселье, радостные песни и восхваления ее милостей. Без благосклонности ветреной Аргимпасы иссякнет плодородие земли, скота, женского чрева. Заключенные браки не принесут радости молодым супругам, а предсказания энареев обернутся губительной ложью. Крылатая легка и переменчива, как сам ветер. В ней нет холодности и царственности девственной Табити, величия и неприступности далекой от земных дел Апи. Аргимпаса порывиста и своенравна, дика и любвеобильна, полна яростной страсти и потаенной опасности. Ее щедрость в один миг может обернуться иссушающей пустотой, а милость – гневом. Заслужить благоволение богини можно только всецело отдавшись потоку жизни, для тех, чье нутро иссушено скорбью, нет места среди почитателей Крылатой. Аргимпаса не терпит уныния и смирения. Ей по сердцу молодость и жажда жизни, яркость чувств и стремление к обновлению. Атрей не сеял хлеб и не растил скот, даже мысли о браке, если и посещали его голову, то вскользь и неохотно. Собственная семья казалась чем-то неизъяснимо далеким и туманным. Сколько еще времени пройдет, прежде чем он приведет в свой дом супругу? В Тире казалось, что прежде надо устроить жизнь Маисы, скопить денег на новый дом, стать сотником, и только тогда присмотреть себе деву по сердцу. В Ольвии от этих мыслей не осталось и следа. Все завертелось, закружилось, переиначилось в череде будней. А в последнее время и вовсе вместо расплывчатого силуэта молодой жены представала низкорослая, худая и такая по-мальчишески нескладная фигура. Иногда Атрей вспоминал, как раньше представлялась ему собственная жизнь, и только дивился тому, как все вышло на самом деле. Все то, что казалось давно решенным, в одночасье перевернулось с ног на голову, и мужчина уже не мог сказать - к добру это или худу. Празднества, посвященные Аргимпасе, проходили и весной, и осенью с особым размахом. Здесь не было той сакральности и степенности, с которыми почитали царственную Табити или суровую мать – Апи. Здесь не лилась жертвенная человеческая кровь, как в капищах Ареса или величественного Папая. Крылатой богине приносили дары все больше молодые девы, выпрашивающие благословения в предстоящем брачном союзе, или матери, молящиеся о своих малых детях, уже произведенных ими на свет или только собирающимися вступить в этот мир. Яркие ленты, вышитые рубахи, нитки глиняных бус, ароматные пироги… Каждая приносила, что могла, в надежде умилостивить покровительницу брака и материнства. Приходили к храму и шумные скотоводы с землепашцами, которые готовы были перещеголять пугливых девиц в мнительности и тщательном соблюдении всех маломальских примет. Эти по весне приносили отложенные еще с прошлой жатвы мешки с зерном, а осенью – народившихся и окрепших телят с жеребятами. Аргимпаса принимала всякие дары: скромные подношения и расточительные в своей роскоши жертвы. И никто не знал, к кому в этом году окажется богиня благосклонна. Счастье может прийти в покосившуюся землянку так же легко, как в богатый дом. Поэтому каждый стремился дать столько, сколько мог себе позволить. Аргимпаса благоволила к щедрым просителям, но никому ничего не обещала. Атрей пробирался через шумную разномастную толпу перед храмом, как нож сквозь масло. Это гомонящее сборище праздного люда больше походило на греческую агору в торговый день или скотные ряды: шум, гвалт и толкотня. А чего еще ждать от оголтелых девиц и пахарей, которые в город выбираются два раза в год? Среди такого народу рослый воин походил на ястреба в гусиной стае. Впрочем, некоторые земледелы, хоть и были невысоки, но в плечах казались поперек себя шире, даром, что приличного клинка отродясь в руках не держали. Без привычной уже брони и темной, неприметной одежды Атрей чувствовал себя почти голым. Маиса, доставая единственную достойную именоваться праздничной рубаху, ни слова брату не сказала, но глазищами сверкала так весело, что хоть из дому со стыда беги. Приятно было смотреть на расцветшую и будто бы враз похорошевшую молодую мать, но иногда Атрею очень хотелось, чтобы сестра замечала чуть меньше того, что происходило вокруг. Клио уже успела в красках рассказать, как молодой энарей неотступно сидел с роженицей два дня и помог-таки малышу появиться на свет. А потом жрец Аргимпасы был столь добр к их бедной семье, что не единожды навещал мать и дитя после родов. Даже Сиаго, старавшаяся при любом удобном случае забежать в маленькую хижину на берегу Гипаниса, проводила меньше времени с Маисой, чем ничем не обязанный им энарей, который к тому же наотрез отказался от любой платы за свои труды. Мать не замолкала ни на минуту, а Маиса, прижимая к налитой груди старательно сосущего малыша, прятала улыбку и старалась на брата даже не смотреть. Атрей был искренне рад, что все обошлось, и мучившие его все это время тяжелые предчувствия ничем не обернулись наяву, но так стыдно ему не было еще никогда. Сестра, хоть никогда не видела ничего предосудительного, каким-то нутряным женским чутьем понимала все и даже, как иногда казалось Атрею, больше, чем он сам. Поэтому, когда мужчина собрался на празднества в честь крылатой богини, Маиса только вычистила его одежду, помогла аккуратно забрать отросшие волосы плетеным кожаным ремешком и не сказала ни слова, за что брат был безмерно благодарен… На храмовую площадь вынесли статую Аргимпасы, изукрашенную шелковыми лентами и венками из высушенных цветов. Золотые перья-пластинки на деревянных крыльях бросали яркие блики в собравшуюся толпу, а тяжелая, унизанная каменьями пектораль покоилась на внушительной груди, затянутой в расшитую ткань. Лик богини был пригож дикой, необузданной красотой, как у истинной скифской девы, а выкрашенные охрой деревянные локоны с одной стороны были заплетены в девичью косу, а с другой скромно, по-жениному заколоты на затылке. Рядом с богато убранной статуей величаво вещал о чем-то верховный энарей. Раздобревший от сытой жизни старец был разодет, как знатная невеста. Плотно затканная золотой нитью одежда, тяжелые височные кольца, звонкие браслеты на запястьях и изукрашенные драгоценной хной руки. Лицо жреца закрывала инкрустированная перламутром маска, повторяющая контуры женского лица, но Атрей стоял достаточно близко, чтобы разглядеть морщинистую кожу на ладонях энарея. От вида старца, притворяющегося молодой женщиной, и слепого взгляда ставшей с недавних пор ненавистной статуи хотелось сбежать на другой конец Ольвии. А уж вид собравшейся на храмовой площади толпы и вовсе навевал тоску. Прошлый год нельзя было назвать голодным, но зерна уродилось меньше, чем обычно, а на лошадей напал неведомый мор, от которого погибла треть народившихся жеребят. Если и в этом году милость Аргимпасы обойдет скифские земли стороной, то не миновать беды. Оттого на лицах пришедших в этот день к храму мелькала жадная надежда, обращенная к разряженному в женскую одежду старику. Стоило бы подождать несколько дней, пока вся эта суматоха не схлынет, но Атрей, как только вернулся домой, никак не мог перестать думать о золотоволосом энарее. Не было никаких сил стерпеть и дождаться подходящего случая для свидания. Хотелось увидеться как можно скорее, убедиться, что Зарен не привиделся ему в проклятом кургане, а на самом деле ждет его в Ольвии. Хоть одним бы глазком глянуть на родное лицо, чтобы спала липкая пелена перед взором, а сердце перестало тревожно биться в предчувствии мнимой беды. Верховный энарей продолжал что-то выкрикивать хорошо поставленным голосом в жадно внемлющую ему толпу, слабый ветерок шевелил ленты, украшавшие статую богини, изредка донося запах курящихся в храме благовоний, но Атрею не было до всего этого дела. На почтительном расстоянии позади Теушпы стояли, отрешенно глядя поверх голов, два младших энарея. Тяжелые, едва гнущиеся от обильной вышивки одеяния, набеленные лица, подведенные сурьмой брови и подкрашенные малахитом веки… Двое одинаковых как капли морской воды юношей, которые сейчас больше походили на статую своей возлюбленной богини, чем на живых людей. Наверняка большинство пришедших на храмовую площадь даже не отличили бы одного жреца от другого. Но Атрею казалось, что он узнал бы Зарена и с закрытыми глазами. Недвижимый, с отрешенным разукрашенным лицом, он все равно оставался самим собой: вот беспокойные пальцы слегка теребят почти уже оторвавшуюся жемчужину, нашитую на платье, а теперь по едва заметному под длинным подолом мельканию ясно, что энарей задумчиво постукивает ногой в такт одному ему слышимой мелодии. То и дело юноша вспоминал, где находится, и тут же замирал, как и положено величественному жрецу. Но проходило совсем немного времени, и непоседливый энарей вновь принимался беспокойно ёрзать и переминаться. Атрей смотрел на мучения Зарена с улыбкой и мечтал, чтобы этот день поскорее закончился и можно было схватить неугомонного юнца за узкую кисть и утащить подальше от людских глаз туда, где им никто не сможет помешать. Только бы умудриться знак какой подать, а то ведь ускользнет энарей в свой храм, а туда в эти дни простым скифам ходу нет. Оставалось только стоять вместе со всеми и дожидаться подходящего случая. Из сладких грез Атрея вырвал взвившийся ввысь голос верховного энарея, а сразу вслед за ним тонкое лошадиное ржание. Молодого жеребца мышастой масти вывели на поводу храмовые прислужники. Конь потряхивал темной гривой, в которой тренькали маленькие бронзовые бубенчики, и неуверенно переставлял слегка дрожащие ноги. Первая жертва, посвященная крылатой богине, всегда была особенной, и для того, чтобы все прошло в соответствии с заведеным раз и навсегда порядком, жеребца опоили дурманом, чтобы почуявшее приближающуюся смерть животное не вырывалось из жреческих рук. Коню связали передние ноги, а конец веревки взял в руки молодой собрат Зарена. Жертву богине должен был принести именно Теушпа, но верховный энарей был столь стар, что не справился бы даже с опоенным жеребцом. Похоже, это был тот самый Канит, про которого ходили слухи, что он станет на место Теушпы со временем. Дело, видать, решенное, раз юнцу доверили такое важное дело, как первое в году жертвоприношение Аргимпасе. Резкий рывок, и конь как подкошенный рухнул на землю. Животное вяло приподняло тяжелую башку, мазнув чистой гривой по пропитавшейся грязью соломе, и заторможенно попыталось подняться. С дурманом жрецы перестарались, но Атрей все равно подивился, как ловко энарей сумел свалить скакуна. Тренировался долго, не иначе. Гибкая петля обхватила шею жеребца, и пока Теушпа взывал к милости Крылатой, молодой энарей, просунув под веревку палку, медленно закручивал ее, пока животное не перестало трепыхаться. Богине должна достаться вся жертва целиком: шкура, кости, мясо и кровь. Вся до последней капли. Ничто не должно уйти в землю, все без остатка принадлежит Аргимпасе. Коня споро освежевали прислужники. С исходящей паром туши срезали все мясо и сварили в огромном котле, чтобы потом бросить это подношение под ноги величественной Аргимпасе. В жарком огне под котлом вместе с деревом горели кости животного, а вся кровь была старательно собрана в глиняные ритоны¹ в виде лошадиных голов. Их подносил Теушпе Зарен, а потом старательно запечатывал высокие горлышки, прежде чем поставить их у ног статуи Аргимпасы. Потом эти сосуды надлежало закопать в храмовую землю, но пока все должны видеть, что дары, предназначенные крылатой богине, подготовлены должным образом. Были еще жертвы, но все больше для храма или самих энареев. Дань, положенная их покровительнице, была уплачена сполна, и у Аргимпасы не было причин гневаться на своих покорных детей. Атрей еще немного постоял среди жадно внемлющего говорливому Теушпе люда и, расчищая себе путь локтями, выбрался из толпы. На краю храмовой площади почти никого не было, зато сыскались громоздящиеся друг на друга бочонки. Мужчина уселся на один, привалился спиной к другому и приготовился ждать столько, сколько потребуется. Не до ночи же будут прославлять Крылатую. Хотя кто этих жрецов знает? Весеннее солнышко приятно согревало, и Атрей сам не заметил, как задремал. В последнее время, с тех пор как он выбрался из проклятого кургана, никак не удавалось нормально выспаться. Снилось все время что-то тревожное и сумбурное, так что почти каждую ночь Атрей вскакивал с отчаянно колотящимся сердцем. А тут, на провонявшей рыбой бочке так хорошо спалось, как в колыбели. Проснулся Атрей, когда солнце уже начало клониться к горизонту. Потянулся сладко и с удивлением заметил, что народу на площади заметно поубавилось, а от храма не доносились больше выкрики жрецов и вопли забиваемой скотины. По сравнению с полуднем стояла практически мертвая тишина, вот только надоедливое постукивание неимоверно раздражало. Атрей обернулся в поисках помехи и не сумел сдержать улыбки. С другой стороны от бочки, к которой он примостился, стоял Зарен и монотонно постукивал костяшками по дереву. В простой неприметной одежде, закрывая углом темной накидки все еще разукрашенное лицо, он грустно улыбался и часто моргал, сгоняя с глаз соленую влагу. - Эй, ты чего? – Атрей не удержался и протянул руку к энарею. - Все в порядке, краска в глаза попала, - Зарен крепко сжал запястье мужчины и настойчиво потянул на себя. – Пойдем, пока никто не видит. Расскажешь, где пропадал. Энарей вел Атрея за собой одной ему ведомой дорогой. Обходил людные места, но, в конце концов, привел к неприметной щели в одной из храмовых пристроек. Внутри было прохладно, сумрачно и тихо. Зарен пошел вперед и, настороженно выглядывая из-за каждого угла, подавал знак, если путь был свободен. Он отлично разбирался в переплетении путаных ходов, вел уверенно и быстро. Маленькая комнатушка, в которой они наконец оказались, встретила их теплым светом жаровни и неуловимым уютом, который появляется только там, где годами живут люди. Зарен попросту впихнул Атрея в эту каморку, а сам, сделав знак обождать, куда-то исчез. Мужчина неторопливо обошел келью, постаравшись в полумраке разглядеть небогатую обстановку. Забавные глиняные фигурки зверей, которые так любит лепить малышня, громоздились прямо в стенной нише. Тканые покрывала застилали две узкие лежанки. А баночки с притираниями, теснившиеся на рассохшимся сундуке, даже были расписаны чьей-то не слишком уверенной рукой. Забавные мелочи, от которых становится теплее на сердце и спокойнее на душе. - Ирвид на празднества уехал в Никоний. Меня тоже хотели куда-нибудь услать, но не задалось, - раздался тихий голос с порога. – Нам здесь никто не помешает, храм сейчас пуст, а все ушли вместе с Теушпой к царскому дворцу. - Почему ты остался? - Да кому я сдался? – равнодушно дернул плечом Зарен. – Канит скоро станет верховным энареем, а я так… помеха. Расскажи лучше, где ты все это время пропадал. Мы все о тебе волновались. Уехал незнамо куда и слова не сказал. - Просто отвез послание одного богатея, - как можно убедительнее соврал Атрей. – Ничего опасного, зато заплатили хорошо. Сам понимаешь, не мог я рассказать куда и зачем еду. Не для того меня нанимали, чтобы языком зря мести. - Если все так просто, - Зарен подошел вплотную и провел рукой по щеке Атрея, отводя назад выбившиеся пряди, – от чего ж у тебя в волосах седина?