В шаге от падения

Два года спустя Свежий морской ветер трепал узкие темно-зеленые листья оливы, порождая дивный шелест, чем-то схожий с шумом прибоя. Солнце только-только поднималось над горизонтом, но уже в этот утренний час было понятно, что день будет жарким и душным, как и весь последний месяц. Скифская земля год от года рожала все меньше зерна, а рано выгорающая под лучами яростного светила трава оставляла многочисленные табуны голодными. Боги окончательно отвернулись от своих детей, обрекая их на медленную гибель. Ни молитвы, ни щедрые жертвы не могли умилостивить прогневавшихся небожителей. Последние три года были тяжелыми для всех, и еще одного неурожая начавший роптать народ не стерпит. В жарком огне храма Табити горели приносимые дары, под статуей крылатой Аргимпасы душили лучших коней, а на алтаре Ареса заканчивали свою жизнь перепуганные рабы – все без толку. Небо над степью было чистым и глубоким, как лазурит, и последняя надежда на избавление от иссушающей жары убывала, словно вода в колодцах. Даже Гипанис обмелел, чего не мог припомнить никто из стариков, а снулая рыба все реже попадалась в сети. Пока еще морские дары и торговля с Грецией позволяли переживать впроголодь зиму, но неурожай четвертый год подряд грозил обернуться голодными бунтами, чего никак нельзя было допустить. Этнарх полулежал на мягком ложе под оливой и задумчиво водил ладонью по шершавому стволу. Это дерево он когда-то привез из садов своего греческого поместья и приказал высадить в неприветливую скифскую землю. Изнеженная, привыкшая к солнцу и мягким ветрам олива за годы борьбы за свою жизнь выросла корявой и уродливой. Что ни зима, до черноты промерзали молодые ветви и отслаивалась кора. Слуги как могли укрывали страдалицу перед холодами, а в самые морозные дни даже отогревали горячими камнями. Дерево чахло, болело и почти не плодоносило, но упорно цеплялось за жизнь. Давно стоило его срубить и позабыть все эти сентиментальные глупости или привезти с юга новый саженец, но Филасеос питал необъяснимую любовь к несчастной оливе. Даже отдыхать грек предпочитал не в давящих стенах ольвийского поместья, а во флёре тени узких листьев. Олива была такой же, волею судьбы заброшенной далеко от дома, странницей, что и сам этнарх, и это неясным образом согревало всегда жесткого грека. Филасеос водил старческой ладонью по теплой коре и лениво думал, что дриада, обитающая в оливе, видимо, на редкость некрасива, но могущественна, раз год за годом бережет своего покровителя. Деликатное, но настойчивое покашливание вырвало этнарха из утренних грез. Он медленно перевел взгляд на нетерпеливого посетителя и, нарочито скривившись, с видимым трудом сменил позу. - Старые раны беспокоят, - пояснил Филасеос единственному зрителю своего спектакля. - Во времена моей молодости я предпочитал проводить дни более активно. Коринфская война¹, если эти слова что-то тебе говорят, оставила на моем теле много следов. Впрочем, я рискую удариться в воспоминания об атаке спартанских гоплитов² и персидской коннице, а это навряд ли интересно столь далекому от ратных дел человеку. Сидящий напротив Филасеоса молодой энарей даже не стал выдавливать из себя вежливую улыбку. Эта игра длилась не первый год и до сих пор не наскучила старому греку. Не стоило понапрасну напоминать об ущербности скифскому жрецу, но они оба волею рока оказались так надежно повязаны, что Филасеос не упускал возможности потешить свое самолюбие за чужой счет. Энарей как всегда скромно сидел на самом краю раскладного стула, по-женски сведя колени вместе и потупив взгляд. Грека всегда удивляло, почему скифы ценят именно такое поведение в девицах, хотя их жены таковы, что сам Филасеос предпочел бы сослать подобную супругу на Лесбос, чем жить с ней под одной крышей. Вот и энарей, олицетворяя эту двуличность, вел себя, как смирный ягненок, хотя этнарх лучше многих знал, сколь остры у этого агнца зубы. - Если старые раны не позволяют благородному Филасеосу принимать в столь раннее время посетителей, я смиренно удалюсь и обязательно пришлю замечательной разогревающей мази, которая хорошо помогает при больных суставах и неправильно сросшихся переломах. С благословления Аргимпасы лекарства, которые варят травники при нашем храме, помогают всем страждущим, невзирая на их происхождение. - Приятно слышать, что скифские притирания пойдут на пользу даже греку. Хорошо бы и моему домашнему лекарю перенять пару рецептов. Правда ли, что за первооснову своих снадобий энареи берут лошадиную мочу? - Для благородного этнарха я обещаю подобрать самую красивую кобылу, - энарей скупо улыбнулся, показывая, что не уступит в словесном поединке ни на волос. - Тогда я спокоен за свое здоровье. К сожалению, я не могу сказать того же о многих из моих сограждан. И, увы, как следствие, о соплеменниках моего дорогого гостя. Все мы связаны друг с другом, хотим мы этого или нет, и пожар в доме соседа вовсе не повод для праздного созерцания. Особенно, если ветер дует в сторону твоей крыши. - Полагаю, вести из далекой Греции оказались не слишком обнадеживающими? – жрец унизанной перстнями рукой указал на свиток, небрежно лежащий между киликов³ на низком столе. – Неужели на юге вновь разгорается война? Греки ничуть не менее охочи до вражеской крови, чем скифы, но как дрязги между вашими полисами затронут берега Понта Эвксинского? - Очень даже затронут, - процедил начавший терять терпение этнарх. – Греческие полисы - это не скифские деревеньки, о которых никто не слышал, стоит заехать за ближайший холм. И я вовсе не ради праздной беседы вспомнил про Коринфскую войну, благодаря которой на моем теле осталось столько шрамов. Полагаю, договор, известный как «Анталкидов мир»⁴, многомудрому энарею все же не знаком? Жрец почти незаметно дернул плечом и даже не соизволил взглянуть в лицо собеседнику. Вежливо скучать он умел в совершенстве и, когда надо было выждать паузу в трудном разговоре, всегда предпочитал делать вид, что происходящее его абсолютно не интересует. Этнарх не походил на того, с кем можно так шутить, но вести с ним беседу на равных энарей пока не рисковал. Поэтому вежливо смачивал губы разбавленным вином⁵ и преувеличенно внимательно разглядывал ползущую по столу букашку. - Этот позорный мирный договор давно изжил себя. Настало время потеснить Персидскую империю и освободить греческие города⁶ от владычества дикарей, мнящих себя непобедимыми. Греция готовится к большой войне и это отразится на всех нас. - Неужели этнарха отзывают на родину командовать гоплитами? Мне будет очень не хватать наших бесед и прекрасного греческого вина из погребов этого гостеприимного дома, - энарей не удержался-таки и кинул торжествующий взгляд из-под густо накрашенных ресниц. – Надеюсь, ваш преемник окажется хоть вполовину столь же приятным собеседником, что и знаменитый на всю Ольвию этнарх Филасеос. - Увы, старые боевые кони нынче не в чести, - посетовал грек и с превеликим удовольствием заметил нервно дернувшийся уголок рта жреца. Все же мальчишка, как ни старался выглядеть искушенным в такого рода беседах, не владел своим телом полностью. – Боюсь, мне предначертано до конца своих дней мучить молодых рассказами о днях моей юности. На эту войну пойдут совсем другие воины под предводительством великого царя⁷, который меньше всего нуждается в советах таких стариков как я. Но войны, увы, состоят не только из достойных быть воспетыми в поэмах сражений и дележа богатой добычи. Армию нужно кормить, иначе воевать будет попросту некому. Мне продолжить свою мысль или она и так ясна? - Греческие купцы поднимут цены на зерно? – предположил юноша. - Если бы все было так просто! – раздраженно фыркнул этнарх. – Они вовсе перестанут его возить, а если война затянется, то в Грецию станут переправлять все, что вырастет в колониях. Это вопрос не денег, а выживания. К счастью, мои сограждане не единственные торговцы на рынках Ольвии. Восток не упустит своей выгоды, вот только продавать они начнут свой товар по совсем другой цене. А если Персия решит, что за многолетнее сотрудничество с Грецией Скифию стоит проучить, все может обернуться совсем плохо. - Аргимпаса милостива к своим детям, этнарх, - с нажимом проговорил энарей. – Достаточно пойти дождям, и все те ужасы, которые пригрезились благородному Филасеосу, растают без следа. Последние годы были тяжелыми, но не настолько, чтобы пророчить голод в Ольвии. - Хотел бы я иметь такую же уверенность в будущем, как ты. Впрочем, прорицатели всегда видят дальше простых смертных. Если жрец Аргимпасы уверяет меня в милосердии своей богини, я склонен с ним согласиться. Однако моя задача как этнарха готовиться к худшему. Я не пахарь, но даже мне понятно, что если дожди не начнутся в ближайшее время, спасать будет уже нечего. Все, что взошло по весне, попросту сгорит в полях. - Мне отрадно слышать, что судьба простых скифов так волнует греческого наместника, но многие этому не поверят. Некоторые люди могут счесть, что, прикрываясь очередной войной, греки решили нажиться на чужом горе. Если и в этом году урожай окажется так же плох, как и в прошлом, зимой возможно проявление некоторого недовольства среди бедноты, - осторожно закончил энарей. - Недовольство? – скептически хмыкнул Филасеос. – События в Тире сделали меня на склоне лет излишне осмотрительным. Я хочу быть уверенным, что подобные погромы не повторятся в Ольвии. А для этого мне нужна помощь верховного энарея. - Теушпа… - начал юноша. - Я не хочу ничего слышать про этого старого притворщика. Мне говорили, что он с трудом может подняться с собственной кровати, еще когда я только прибыл в Ольвию, - раздраженно прервал жреца Филасеос. – Но время идет, а он все так же бодро служит в храме и не собирается называть своего преемника. Мне начинает казаться, что ваша богиня наделила его бессмертием. - Теушпа тяжело болен, - чуть поколебавшись, возразил энарей. – Он не может уснуть без опийной настойки и мается болью за грудиной. Ему часто приходится отворять кровь, но сердце все равно не справляется. Верховный энарей умеет выглядеть полным сил мужем или, если того требуют обстоятельства, умирающим старцем, но все это не более чем игра. Дни Теушпы сочтены, и это очевидно для всех. К зиме в Ольвии появится новый верховный энарей, который постарается унять кипение страстей в народе, если год все же окажется неурожайным. - Уверен, что ты справишься с этой ролью, но зима еще не скоро, а судьба посевов решится в ближайшую пару декад. Если Теушпа затянет с оглашением своего выбора чуть дольше, чем мы предполагаем, его преемник может опоздать со своими миролюбивыми речами. Кое-кто способен воспользоваться сложившейся ситуацией и опередить нас. Ты не единственный претендент на место Теушпы, помни, что без моей поддержки выбор может пасть совсем на другого энарея. - Не стоит друзьям опускаться до столь низменных угроз, - мягко пожурил жрец. В противовес голосу его пальцы нервно сжимали ручку килика, выдавая нервозность хозяина. – Я не хочу видеть кровь на улицах Ольвии так же, как всякий другой ее житель. Наш союз - единственное, что может удержать этот город на краю гибели, и я готов блюсти его интересы, как свои собственные. А Теушпа… - энарей решительно поставил килик на стол, неосторожно расплескав так и не выпитое вино. – Я сам варю ему опийную настойку. Если случайно ошибиться при ее приготовлении, пациент заснет так крепко, что забудет проснуться. Смерть во сне – не редкость в таком возрасте, никто ничего не заподозрит. - Отравить того, кого ты так любишь называть отцом… - насмешливо протянул Филасеос. – В Скифии очень интересно понимают сыновнюю любовь. - Грека подобными вещами тяжело удивить. Я слышал такие рассказы о ваших обычаях, что с трудом смог им поверить, - парировал жрец. – Безболезненная смерть во сне – это почти награда для Теушпы. Он уйдет из жизни как верховный энарей, а не дряхлый старец, который не смог справиться со своими обязанностями. Почет и слава сопроводят его в последний путь, а не забвение и жалость. Если потребуется, я сделаю все без промедления и сожаления. Наша жизнь принадлежит не нам с тех пор, как Аргимпаса призвала нас для служения, и Теушпа прекрасно это знает. Он бы сам попросил меня об этой услуге, если бы знал, к чему может привести его упорство. - Скилуру повезет с таким верховным энареем, как ты, Канит, - Филасеос впервые назвал своего гостя по имени и теперь с удовольствием наблюдал за его смущением. Хотя все помыслы юнца были заняты почетным званием, маячившим перед ним, энарей до сих пор нервничал и терялся, когда другие говорили об этом. Мальчишка есть мальчишка, сколько бы он ни строил из себя опытного царедворца. – Жаль, что ты не успеешь провести церемонию выбора невесты. Ты бы справился с этим гораздо лучше Теушпы. - Это большая ответственность – вопрошать у Аргимпасы имя невесты царевича. Лучше с этой церемонией справится именно верховный энарей. К тому же всегда можно отослать неугодную супругу, сославшись на то, что Теушпа утратил расположение богини и та указала на неверную невесту. Анахарсис пока не может себе позволить пойти против воли отца, а Скилур выберет ему жену из старой знати. Сейчас придется с этим смириться, но когда я займу место Теушпы, а царевич станет полноправным правителем скифов, молодая супруга быстро вернется в отчий дом. - Приятно, что мы сходимся в главном. Хотя затяжная болезнь и ранняя кончина, на мой взгляд, куда лучше разобиженной родни, - равнодушно заметил этнарх. – Никогда, кстати, не понимал этого обычая – собирать толпу благородных девиц, чтобы жрец указал на ту, что станет старшей супругой наследника. Все и так знают, кого назовет Теушпа, и воля вашей богини здесь не при чем. - Это всего лишь способ выказать уважение родне всех предполагаемых невест. Для любой семьи большая честь, что одна из дочерей удостоится быть приглашенной на этот праздник. К тому же Анахарсис не ограничится одной супругой. Через год или даже раньше он сможет взять себе еще женщину, и, возможно, это будет одна из отвергнутых ранее претенденток, - пространно начал объяснять Канит, но видя, что этнарх откровенно скучает, быстро закончил: – Невеста из Греции, например, символизирует благорасположение Скилура к эллинам. Надеюсь в скорости сам увидеть прекрасную Аспасию, о красоте которой столь много слышал. - Из-за надвигающейся войны караван движется по суше, а не через проливы. Это путешествие займет больше времени, чем ожидалось, но Аспасия прибудет в срок. - Рад это слышать, - вкрадчиво сказал энарей. – Но я вижу, что этнарх утомлен нашей беседой, и прошу позволения удалиться. Филасеос только махнул рукой, словно слуге, и, казалось, совершенно потерял всякий интерес и к беседе, и к гостю. Канит давно уже скрылся из виду, а этнарх продолжал лежать в редкой тени оливы, лениво рассматривая свиток с донесением. За спиной Филасеоса появился тихий слуга, подлил еще вина в килик и выжидательно замер позади. - О красоте он наслышан… - проворчал Филасеос. – Греческая благородная дева едет в эту глушь, чтобы быть отвергнутой ради какой-то скифской кобылы с влиятельной родней за спиной. Это унижение, а не честь для эллинов. Надо бы Аспасии здесь среди греков найти подходящего супруга. Не возвращать же деву с позором домой. Солнце начало припекать, и этнарх удивительно бодро для своего преклонного возраста поднялся на ноги, собираясь уйти под защиту хранящих ночную прохладу стен дома. Теушпа был моложе его на добрый десяток лет, но Филасеос рассчитывал пережить того еще лет на двадцать. Слишком много дел держало его среди живых, чтобы помышлять о смерти. - Через декаду караван будет в Ольвии. К приезду гостьи все должно быть готово в царском дворце. Проследи, чтобы скифы не причинили госпоже еще большего ущерба своим пренебрежением. Покои Аспасии должны соответствовать ее статусу, - Филасеос даже не обернулся, зная, что его приказы будут исполнены со всевозможной тщательностью. – И еще… Вместе с госпожой приедет мужчина. У него на руке будет кольцо с пятью языками пламени на печатке. Незаметно проводи его в мой дом и проследи, чтобы никто ему не докучал. Если хоть кто-то за этими стенами начнет болтать о нем, ты будешь первым, кто распрощается с жизнью.