В шаге от падения

Этнарх недоуменно взглянул на собственные вспотевшие ладони и торопливо вытер руки об одежду. Он уже с трудом мог вспомнить, когда последний раз так волновался. Разве что перед своим первым боем в злополучную Коринфскую войну, когда он совсем еще безусым юнцом нервно сжимал рукоять своего кописа. Потом было еще много битв, в которых ярость предстоящей схватки перемежалась с усталостью либо страхом. Но волнение?.. Даже царь этих скифских дикарей вызывал в нем только глухое раздражение, а уж никак не учащенное сердцебиение и потные ладони. Будь этнарх чуть моложе, возможно, он бы устыдился своей совершенно неуместной впечатлительности, но на склоне лет сильные эмоции оставили Филасеоса и ничто уже не трогало зачерствевшего грека. Радости плоти – будь то обильная трапеза или постельные утехи – остались в прошлом. Теперь собственное тело требовало заботы и аскетичного быта. Этнарх не мог позволить себе умереть на ложе с молодой красоткой, пытаясь воскресить юношеский пыл. Он собирался прожить еще долгую жизнь, по возможности отравляя существование своим врагам. Посему нежданное волнение приятно будоражило кровь и подхлестывало погасший было интерес к жизни. Филасеос давно смирился с тем, что оставшиеся ему годы пройдут в этих далеких от родной Греции землях, среди дикарей с их кровавыми обычаями. Почти-ссылка, выдаваемая за почетную миссию, обрекла этнарха на бесконечные заигрывания с местной знатью, поиски союзников среди тех, кого он даже не считал себе ровней, и попытки примирить подчас противоположные интересы двух народов. Оказанным доверием стоило бы гордиться, но Филасеоса все эти годы не покидало чувство легкого разочарования. Греция осталась где-то далеко, и совсем иные люди решали там судьбу просвещенного мира, чтобы не мнили о себе скифские лапифы¹. И вот будущая война с Персией внесла свои поправки в устоявшуюся жизнь этнарха. Волею коварного рока, но и благодаря на редкость удачному расположению скифской страны, Филасеосу представилась возможность сыграть видную роль в назревающем конфликте. И пусть он слишком стар, чтобы командовать воинами, но кто, как не он, способен справиться с подобным заданьем? На окраине Ольвии в этот ночной час было непривычно тихо. Морской порт остался в стороне, а дома скифы строили как можно дальше, брезгливо избегая этого места. Даже беднота не селилась рядом с кварталом красильщиков. Когда Филасеос только прибыл в Ольвию, он прежде всего поразился скудности красок в скифской одежде. Тканое полотно здесь белили щелоком да расцвечивали с помощью сока трав, ягод и коры редких в этих местах деревьев. Выходило однообразно и весьма некачественно: от солнца и воды растительные краски быстро линяли и выгорали. С востока купцы привозили яркие ткани, но стоили они на вес золота, а секретами изготовления красителей никто не собирался делиться. Не воспользоваться таким шансом было бы преступлением, и этнарх на собственные деньги построил первую красильную мастерскую в Ольвии. Теперь здесь раскинулся целый квартал, где обрабатывали не только ткани, но и занимались выделкой кожи. Шкуры выскабливали, сушили, разминали, смазывали конским жиром, получая добротный товар. А в последние годы мастера начали выделывать тонкий сафьян, который ничем не уступал кожам с Востока. Но как это часто бывает, прекрасное рождается из весьма прозаичных вещей. И чтобы получить столь хороший товар приходилось изрядно замараться: вонь от забродившей шакши² во вкопанных прямо в землю чанах стояла ужасающая. В жаркий безветренный день здесь не смог бы находиться ни один посторонний человек. Но именно это место лучше всего подходило для секретного дела. Филасеос покосился на своего спутника. Человек, прибывший вместе с караваном невесты царевича Аспасией, выглядел совсем не так, как представлял себе этнарх. Это был не лысенький скукоженный старичок в безразмерной хламиде или имеющий слабость к пространным рассуждениям рассеянный философ. Рядом с Филасеосом шел высоченный, слишком молодой, на взгляд этнарха, детина, которому больше подошел бы кожаный фартук кузнеца, чем кольцо с пятью языками пламени. Высокий рост и слишком светлая для грека кожа выдавали в нем смеска, а то и вовсе выходца из северных народов. Возможно, он был сыном рабыни или сам был продан ребенком в гильдию учеников Гефеста³, а потом уже своим умением заслужил право именоваться свободным гражданином полиса. При взгляде на этакого великана не верилось, что он принадлежит к самой таинственной и малочисленной гильдии. И хоть ее члены скромно именовали себя «учениками» бога-кузнеца, слава о них разошлась далеко за пределы Греции. Даже попасть в эту гильдию простым прислужником почитали за великую честь, а в ученики отбирали только особо отличившихся юношей, достойных сохранить секрет изготовления греческого огня. - Не так себе представляли ученика Гефеста? – насмешливо выгнул бровь заметивший интерес этнарха мужчина. - Признаться, не так, - согласился Филасеос. – Вокруг вашей гильдии столько слухов плодится, что я ожидал увидеть ученого мужа, изможденного наукой о первоматерии. И ожогов я никаких не приметил, а ведь любой мальчишка расскажет, что, не пройдя посвящение огнем, учеником Гефеста не стать. - Так то ж мальчишки, - хохотнул детина, - они еще и не такого расскажут. А обожженных среди нас на самом деле мало. Как-то на моей памяти одному излишне невнимательному на руку готовой смесью плеснуло. Потушить-то потушили, но мясо до кости обгорело. От нашего «зелья» спасенья нет. Водицей не затушишь – легче дождаться, пока само выгорит. Ко многому привычный этнарх зябко передернул плечами. Одно дело от дротика или клинка погибнуть, а вот так… Сгореть, словно жертва на алтаре. Смерть как раз под стать персидским псам, но все равно смотреть на ярость гефестова огня в сражении было страшно. Грядущая война прольет кровь не только на земле, но и на море. Персия уверена, что греческая армия придет с запада. Корабли с севера, несущие с собой огненную смерть, окажутся полной неожиданностью для врага. Персидский флот и все города на побережье Понта Эвксинского познают ярость греческого огня. Ради этого стоило тайком привезти в Ольвию ученика Гефеста и прятаться сейчас в квартале красильщиков. Сопровождавшие их слуги остались позади, и этнарх, постоянно морщась от царившего здесь даже по ночам зловония, указал рукой на стоявший неподалеку склад. Раньше в нем хранились готовые к продаже кожи, теперь же все помещение было заставлено плотно закупоренными бочками. Спутник этнарха ловко вскрыл одну, принюхался к содержимому и даже рискнул попробовать на вкус. - Неплохо. Остальное в других складах? - Да, все уже готово. Только земляное масло⁴ из Колхиды все еще в порту. Через пару дней закончат разгрузку кораблей и доставят сюда, - проговорил Филасеос, с интересом наблюдая за мужчиной. Если бы излишняя любознательность не претила статусу этнарха, он бы с удовольствием отринул щепетильность и остался бы наблюдать за работой этого мастера. Все же в Скифии Филасеосу отчаянно не хватало бесед с учеными людьми. А кто, как не последователь культа Гефеста, посвящен в тайны первоматерии и превращений одних веществ в другие? – Это место мало подходит для такой работы, но запах шакши перебьет любые другие. Да и ненужного внимания удастся избежать. Я пришлю рабов тебе в помощь столько, сколько будет потребно. А всю смесь, как будет готова, пусть отправят ко мне в поместье. - Рабы – это хорошо, - рассеянно промямлил спутник этнарха, полностью погруженный в исследование содержимого бочек. – Десятков трех вполне хватит. В конце от всех придется избавиться, но тут уж ничего не поделаешь. А хранить столь большие запасы смеси в погребах собственного дома я бы не стал. Случиться может всякое, и, если что, сгорит полгорода, а не одно поместье. - Придется подождать благоприятного случая, чтобы не привлекать ненужного внимания. Персидские соглядатаи могут и в Ольвии оказаться. И тут уж кто-нибудь обязательно заинтересуется странными бочками, которые возят из красилен прямо в порт. Один что-нибудь заметит, другой сболтнет лишнего – и наши тайны будут трепать на всех агорах Скифии. Пока пусть смесь хранится у меня, а при первой же возможности все будет переправлено на корабли прямо из поместья. Кстати, сколько времени уйдет на работу? - Немного, - задумчиво протянул мужчина. – Декады две от силы. Сырье, как я погляжу, хорошее, и если рабы попадутся расторопные, управимся быстро. - Так даже лучше. Как раз в эти дни будут свадьбу Анахарсиса справлять. На выбор невесты для царевича в Ольвию столько пришлого народа понаедет, что никто не обратит внимания на купеческую подводу. Если не привлекать зевак излишней охраной, никакие соглядатаи ничего не заподозрят. А корабли доставят груз к проливам задолго до зимних штормов. Этнарх рассуждал сам с собой, а его спутник увлеченно пересчитывал бочки и что-то прикидывал в уме, загибая поочередно пальцы. Приходилось признать, что внешность зачастую бывает обманчивой. Хоть ученик Гефеста походил ликом на своего покровителя, сейчас он витал в одному ему ведомых далях не хуже тощих философов с лихорадочным блеском в глазах, готовых ради своих истин выдрать оппоненту бороду. Филасеос усмехнулся своим мыслям о превратности судьбы, наградившей ученого мужа таким могучим телом, и вышел из склада, оставив своего спутника наедине с любезными его сердцу бочками. Летнее небо было щедро усыпано звездами, и в другую ночь этнарх с удовольствием развлек бы себя свиданием с Эвтерпой⁵, но зловоние, пропитавшее мастерские красильщиков насквозь, убивало всю тягу к возвышенной поэзии. Филасеос раздраженно потер лицо ладонями. В его возрасте сон слишком ценен, чтобы так им пренебрегать, и эта ночная прогулка еще аукнется ему головной болью и ноющими суставами. Давно пора отбросить никчемную гордость и пересесть в паланкин. Глупо и дальше делать вид, что поездки верхом ему совсем не в тягость. А здесь появляться и вовсе не стоило: неуместное любопытство не та роскошь, которую он может себе позволить. Надо скорее возвращаться в поместье, смыть с себя вонь красилен, выпить успокаивающей настойки и лечь спать. Этнарху казалось, что местный смрад осел на его коже жирной пленкой и никак не хочет пропадать. А еще эти вездесущие пауки… Кто бы мог подумать, что их столько развелось в Ольвии? Вот и перед поездкой этнарх в темноте умудрился попасть лицом в паутину. Почти невесомое прикосновение к коже давно исчезло, а чувство гадливости не собиралось пропадать, распаляя огонь раздражения на сегодняшнюю ночь, красильщиков, персов и неумолимо надвигающуюся дряхлость… …Жар священного огня Табити прошелся очищающей волной по обнаженной коже и исчез в темном водовороте холодной, как змеиная чешуя, силы. Перед глазами энарея все еще мерцали яркие всполохи, а вокруг уже сгустился влажный полумрак обители змеедевы. Под ногами были каменные плиты, а в конце коридора так обманчиво мирно трепетали теплые отсветы факелов. Юноша, невольно оттягивая встречу со своей госпожой, тщательно стряхнул несуществующую грязь с подола платья и уже сделал первый шаг к обители позабытой богини, когда холодный голос, раздавшийся у него за спиной, заставил сердце жреца трепыхнуться в груди пойманной пичугой: - Явился наконец-то, мой маленький энарей? Признаться, я даже заскучала по твоему жалкому виду. Сколько тебя не было? Наверное, пора жатвы давно прошла? Змеедева стояла позади энарея, и тот сразу не заметил ее. Обычно богиня возлежала на подушках в зале, что находился на другом конце коридора. Сейчас же она стояла вплотную к мутному сгустку тумана, больше похожему на парящий в воздухе молочный кисель, и что-то сосредоточенно делала, не посчитав нужным даже обернуться к своему слуге. Юноша завороженно смотрел, как тонкие пальчики нагайны погружаются в вязкую взвесь, словно пытаясь в ней что-то нащупать, а потом выныривают на поверхность. Туман прилипал к рукам нагайны, словно тесто у нерадивой стряпухи, и змеедеве приходилось отсекать липкие тяжки кинжалом с выщербленным обсидиановым лезвием. От этой картины веяло таким нутряным ужасом, что жрец против воли отступил назад. Сам бы он не подошел к этому «туману» даже под страхом смерти. - Прошло полтора года с нашей последней встречи, госпожа, - выдавил из себя энарей. – Вы слишком погрузились в недоступные моему пониманию материи и потеряли счет времени. - О, да! – с неожиданной горечью воскликнула змеедева. – Вечность имеет свойство слишком быстро заканчиваться. Мне все казалось, что впереди океан времени, и я сама не заметила, как быстро он обмелел. Нагайна обрубила последние белесые нити своим странным ножом и медленно поползла по коридору, даже не взглянув на энарея. Тот смирно посеменил вслед за богиней до зала, где она коротала века своего заточения. Нагайна почти рухнула на гору своих любимых подушек и так совершенно по-человечески облегченно вздохнула, что жрец не удержался и недоуменно взглянул на свою госпожу. Змеедева и впрямь выглядела изможденно: золотая чешуя ее хвоста помутнела, утратив богатый блеск, а складки у рта обозначились столь сильно, что их так и тянуло назвать морщинами. - Нравлюсь? – насмешливо спросила приметившая изумленный взгляд энарея богиня. – Раньше мои силы таяли почти незаметно. Я могла позволить себе спать столетиями и почти не ощущала разницы, когда пробуждалась. Теперь же год от года я слабею все быстрее, а ты только приближаешь момент моего окончательного бессилия. Слишком много власти я дала в твои руки, если ты потерпишь поражение… - Этого не случится, божественная. Остались только последние незначительные приготовления. Все лицедеи заняли отведенные им места, как только будет подан сигнал – представление начнется. Они все думают, что поступают по своей воле, но их судьба предопределена и нет никакой возможности избежать ее. В день свадьбы Анахарсиса все пройдет так, как хотела моя госпожа. - Царская свадьба… - с легкой ноткой предвкушения протянула нагайна, - ее надолго запомнят в Ольвии. Вот увидишь, пройдет пара лет - и эту историю будут знать далеко за пределами Скифии. Жаль только, что это лишь первый шаг к задуманному. - Зато самый важный, - торопливо прервал грозящие свернуть на опасный путь размышления змеедевы жрец. Какой бы измученной она ни казалась, забывать о ее силе никогда не стоило. – Дальше все будет проще. Мы зароним семя сомнения в умы людей, а потом все пойдет само собой. Столько усилий больше не потребуется, только легкие толчки и случайно оброненные слова. Миру между Скифией и Грецией не бывать после свадьбы Анахарсиса. - А что Атрей Эорпат? Готов ли он принять судьбу, которую я ему предначертала? Не так-то легко сделать такой выбор. Достанет ли у него духу принять правильное решение в нужный момент? - Я уверен в нем, почти как в себе самом, - без колебаний отозвался энарей. – Он влюблен, словно пылкий юнец, и вместе с этим успел привязаться к Анахарсису. Атрей прост и верен, как его акинак, а подобные ему люди не прощают предательства. Не от черствости сердца, а от невозможности понять и принять его. Выбирая между долгом и любовью, он встанет на ту сторону, которая позволит ему сохранить честь, но этот выбор надломит его, а большего и не потребуется. - Интересно, ты уродился таким змием или сказывается моё влияние? – хохотнула нагайна. – На словах все звучит как песня, я лишь надеюсь, что тебе хватит выдержки довести игру до конца. Ведь тебе придется предать дорогого тебе человека, энарей. Не замучает ли тебя совесть в самый ответственный момент? - За столько лет я её приручил, - натянуто улыбнулся жрец Аргимпасы и склонился в раболепном поклоне. Нагайна только махнула рукой, отпуская своего слугу, и погрузилась в вязкое оцепенение, из которого она выходила со все большим и большим трудом.