В шаге от падения

Филасеос поморщился и смахнул пот со лба. Как же все это утомительно и, по сути, никому не нужно. Он и в молодости не терпел долгие прелюдии и взаимные расшаркивания, а с возрастом и вовсе больше всего стал ценить ускользающее, как песок сквозь пальцы, время. Неотложные дела, многочисленные встречи, непрочитанные донесения… Столько важных вещей требуют его личного надзора, а вместо этого приходится торчать в этом дикарском капище. И ладно бы все ограничилось одним днем. Но нет! Выбор невесты Анахарсиса ознаменует лишь начало празднеств, посвященных свадьбе царевича. Впереди пиры, которые затянутся на много дней, скачки на лошадях по степи, восхваление всех богов без разбору и чина и, разумеется, поединки лучших скифских воинов. И если прежде этнарх мог отказаться от присутствия на большей части этих забав, сославшись на преклонный возраст, то, благодаря мелочной мести одного из советников Скилура, теперь никто бы не стал слушать возражений Филасеоса. Раз уж греческая дева прибыла в Скифию без сопровождения родни, то этнарху надлежало заменить Аспасии отца на предстоящей свадьбе. И тут уж никого не волновало, кто станет женой Анахарсиса – отвергнутые невесты и их родня обязаны были гулять и веселиться все праздничные дни. Для Филасеоса это приравнивалось к обильной жирной пище и плохому вину, а также к сомнительному удовольствию проводить самые жаркие летние дни посреди голой степи в окружении полупьяных лапифов. И если освободить свое тело от тяжелой еды довольно легко, то от зноя, царившего сейчас над Ольвией, нигде не было спасения. Последний месяц этнарх мог работать только по ночам, когда становилось чуть прохладнее, а днем просто дремал в тени своей любимой оливы. Поэтому сама мысль о предстоящих гуляниях отзывалось в его голове призраком надвигающейся гемикрании¹. Сегодня был только первый день из череды предстоящих этнарху мук. В храме Аргимпасы собрались, казалось, все мнящие себя благородными скифы с берегов Понта Эвксинского. Народу было столько, что не будь вместе с Филасеосом отряда проверенных годами службы телохранителей, ему грозила бы смерть не от теплового удара, а от давки. Куда ни брось взор – везде стояли скифы. Варварски разряженные, с умащенными жиром бородами они кидали спесивые взгляды друг на друга и полные презрения – на греческого этнарха. Эти дикари даже не посчитали нужным оставить своё оружие за пределами храма. И как только Скилур может быть столь беспечен? Любая, самая незначительная ссора легко перерастет в такой толпе в кровавую резню. Но разве уважающий себя скиф может отказаться от своего родового акинака? Хорошо, что они не на лошадях в храм въезжают. Филасеос мысленно проклинал неумеренных в своих страстях скифов, но сохранял на лице приличествующее случаю благожелательное выражение. Как же прекрасно, что чужие помыслы не доступны людскому слуху! Он бы потерял рассудок в этой дикой стране, если бы пришлось таиться даже в собственной голове. Взгляд этнарха лениво скользил по разгоряченным потным лицам собравшихся в храме мужей. Надо бы присмотреться к приезжим гостям. Возможно, кто-то из них окажется полезным и не столь закостенелым в старой ненависти к грекам. Анахарсис возьмет себе со временем еще жен, и если сегодня супругу царевичу выбирает Скилур и его советники, то через пару лет этнарх сам рассчитывал подобрать подходящую царевну. Не одни же тут упертые бараны, помешанные на славе давно почивших предков собрались? Люди с окраин скифской земли не столь избалованы мирной жизнью, как в разомлевшей Ольвии. Посулить военную помощь одному, деньги другому, дочку в царевны третьему и, глядишь, Анахарсис обзаведется серьезной поддержкой к тому моменту, как сменит отца. Скифский царевич, выпестованный самим Филасеосом, был его главной надеждой. Их объединяли взаимная выгода, общие тайны и уважение с легким налетом настороженности друг к другу. Уже сейчас в Анахарсисе проглядывались острый ум и совсем не скифская расчетливость. В Греции он смог бы многого добиться, но в этой северной стране, увы, больше ценились безрассудная смелость и грубая сила. Сейчас и царевич, и поддерживающий его Филасеос были как никогда уязвимы. Этнарха откровенно недолюбливали из-за его влияния на царскую семью, а на Анахарсиса смотрели как на бракованного щенка – ничего путного не выйдет, а топить вроде как поздно. Лишь бы Скилур удержал власть еще пару-тройку лет, лишь бы у самого Филасеоса хватило времени заполучить для Анахарсиса новых сторонников. Уже сделано многое – одна секира, принесенная Атреем, стоила хорошо вооруженной дружины! – но предстоит еще долгий путь к цели. Личный лекарь этнарха отмечал у того неуравновешенность первоэлементов в теле, но, при должном соблюдении всех предписаний, пророчил долгие годы насыщенной жизни. Филасеос радужным посулам эскулапа не доверял и хладнокровно делил обещанные годы на два. Но и так выходило, что времени в запасе было предостаточно. Он еще успеет передать своему преемнику покладистого Анахарсиса и проведет остаток жизни в своем греческом поместье подальше от диких царьков, запаха лошадиного пота и пыльной степи. Наконец в храме появился сам Скилур с молодым женихом. Филасеос прекрасно видел их обоих со своего места, но подходить не спешил. Куда интереснее было наблюдать за всеми со стороны: громогласный, огрузневший за последние годы Скилур и его бледный худосочный отпрыск. Глядя на них, не верилось, что в жилах Анахарсиса течет общая с отцом кровь. Царевич пошел статью в мать, а болезненное детство и излишняя опека отца не дали ему телесно окрепнуть. Но острый взор этнарха подметил благие перемены, произошедшие с царевичем с тех пор, как с ним начал заниматься Атрей. Пока еще юношеская худоба навевала мысли о немощи и слабости Анахарсиса, но он перестал болеть зимой, а скупые выверенные движения больше подходили воину, чем никчемному книгочею, которым считали царевича недоброжелатели. Все же мысль приставить в телохранители юнцу Атрея была удачной. С этим мрачным воином, неотступно следящим за своим подопечным, можно не опасаться клинка подосланного убийцы. Эорпат неподкупен и твердолоб – из таких людей выходят самые надежные сторонники. Инициативы от них не дождешься, зато они исполнительны и усердны как пчелы. Вот и сейчас Атрей возвышался темной скалой позади царевича и так грозно хмурил брови, что осаждавшие Скилура просители опасались лишний раз взглянуть в сторону Анахарсиса. Жаль только, что греческая кровь столь сильна в Эорпате: волнистые темные волосы выдают его происхождение с головой. Ну, ничего, пусть эти снобы привыкают к греческим лицам в царском дворце! Филасеос рассчитывал на своем веку увидеть, как скифские богачи будут выказывать спесь только за закрытыми дверями своих домов. Он заставит их смирить свой норов и принять давно назревшие перемены. От тяжелых мыслей и жары начала болеть голова. Вокруг было излишне многолюдно и суетно. Хорошо еще, что девиц, чью судьбу через верховного энарея должна разрешить сегодня Аргимпаса, надежно отгородили от мужчин. Невесты сидели на небольшой галерее, хода на которую из общего зала не было. Знатные девы теснились на узкой скамье и жались друг другу, словно пичуги по зиме. Забавное зрелище, учитывая роскошь их одеяний и драгоценностей. Не переругались они до сих пор только потому, что от нареченной царевича ожидали, прежде всего, смирения и покорности. Вот обрадуется Анахарсис после свадьбы, когда женушка проявит свои норов! Скифские бабы все дурные, а учитывая то, что большинство невест оказались старше жениха, этнарх царевичу ничуть не завидовал. Филасеос отыскал глазами скромно потупившую взор Аспасию и мысленно пожалел бедняжку. Что там Канит говорил про красоту греческой невесты? Бедная девица была одинаково дурна и на скифский, и на эллинский манер. Плоскогрудая и узкобедрая гречанка могла прельстить женихов только знатной родней и богатым приданым. Неудивительно, что именно ее прислали в дикую северную страну. Привыкший во всем искать сильные стороны, этнарх пару раз беседовал с Аспасией в царских садах, понадеявшись, что столь непривлекательная внешне дева проявляла интерес к искусствам. Но, увы, беседы у них так и не вышло. Девушка была то ли безнадежно глупа, то ли до смерти перепугана. На все попытки ее разговорить она только мямлила что-то себе под нос или вовсе безучастно теребила расшитый уголок пеплоса. Филасеос уже сейчас с тоской припоминал всех подходящих для Аспасии греческих женихов и ни на ком не мог остановить свой выбор. После сегодняшнего дня дурнушку надо пристроить кому-нибудь в жены, и этнарх никак не мог понять, кого он больше жалеет: блеклую Аспасию или ее будущего супруга. Одна морока с этой свадьбой и пустые хлопоты. Из размышлений этнарха вывело наметившееся оживление в храме. В зал величаво вошел верховный энарей, окруженный толпой своих прислужников. Тут же началась какая-то лихорадочная суета у подножья статуи Аргимпасы, набившиеся в храм скифы загомонили еще громче, и даже невесты на своей галерее стали ёрзать на скамье и вытягивать шеи, стараясь разглядеть происходящее. Эти дикари не только оскверняли свои капища оружием, но и не считали нужным проявлять молчаливое почтение к собственным богам. Острая боль пронзила левый висок этнарха, и ему стало совсем невмоготу сохранять на лице умиротворенное выражение. От духоты и жары сделалось дурно, и Филасеос во всем происходящем сейчас видел только насмешку над собой. Один Теушпа чего стоил! Что там Канит блеял про немочи верховного жреца Аргимпасы? Заговариваться начал и с постели почти не встает? Этнарх собственными глазами видел сейчас, что все это ложь. Теушпа был разряжен в тяжелые пурпурные одеяния, расшитые золотой нитью и жемчугом. Подол платья волочился по полу, а длинные рукава скрывали ладони энарея до кончиков пальцев. Тяжелая маска в виде женского лика равнодушно взирала на пришедших в этот день в храм крылатой богини. Как тяжелы должны быть эти одежды! В такую жару даже юнца сморит в этаком облачении, а Теушпе все нипочем! Тяжело идет, по-старчески, но твердо ступает среди прислужников, словно не чувствует своих лет. Канит вызвался самолично отправить старика к праотцам? Что ж, похоже, ждать милости богов не приходится. Эдак Теушпа еще лет пять протянет, чего никак нельзя допустить. Проклятый притворщик! Весь этот город - один клубок ядовитых змей! Даже умирать здесь в положенный срок не хотят! Верховный энарей опустился на колени перед статуей Аргимпасы, разложил у ее ног ивовые прутья и принялся сплетать их в одному ему ведомый узор. Филасеос раздраженно отвернулся от затянутой в пурпур спины и устало прикрыл глаза. Голова неумолимо наливалась тягучей болью, и уже невозможно было смотреть на яркий свет да излишне резко двигаться. Тяжелый запах благовоний вызывал тошноту и заставлял сердце биться все быстрее. Грудь сдавило словно обручем, а воздух будто бы загустел и с трудом попадал в легкие. Надо попросить лекаря вновь отворить кровь, а то от этой жары недолго и сознание потерять. Этнарх смотрел на высокий потолок храма, где сизыми волнами переливался дым от курильниц, и старался успокоиться. Холодная голова ему сейчас куда важнее возможности выплеснуть накопившееся раздражение. Пройдет совсем немного времени, и разрозненные скифские роды на себе почувствуют мощь Греции. Пусть сколько угодно дикари упиваются своей свободой, сети давно сплетены, и нет выхода из лабиринта, возведенного Филасеосом. Теперь время играет на него, осталось только выжидать и постараться не растерять уже достигнутого. С такой задачей справится даже ребенок. Лишь бы здоровье не подвело, а все остальное этнарх осилит играючи. Грек окончательно погрузился в собственные мысли. Незамолкающий скифский говор сравнился с неразборчивым шелестом прибоя. Теушпа мерно раскачивался над своими прутьями, монотонно бормоча предсказания, скифы переминались с ноги на ногу, то и дело бряцая оружием, а невесты царевича боялись лишний раз вздохнуть на своей скамье. Утомительное и бесполезное действо, которое надо просто пережить. Наверно, тяжелый воздух с жарой сделали свое дело, и этнарх на некоторое время утратил представление о происходящем. Просто в один миг то самое чутье опытного воина, что не раз спасало ему жизнь в молодости, взвыло внутри дурным голосом, предупреждая о приближающейся опасности. Филасеос про себя проклинал всех скифских богов с их храмами, в которых от духоты невозможно сохранить ясность ума, но никак не мог понять, что же произошло. Просто в один миг над пестрой, непрерывно гудящей и колышущейся толпой разлилась вязкая тишина, которая не предвещала ничего хорошего. Теушпа замер с воздетыми ввысь руками, словно статуя Аргимпасы перед ним ожила, услышав мольбы своего жреца. Скилур весь подался вперед, будто силился лучше расслышать слова энарея. Остальные скифы переглядывались меж собой, а то и вовсе смотрели на сжавшихся под столькими взорами царских невест, и неясно было, что же произошло мгновение назад. Телохранители этнарха понимали одно слово через два на скифском наречии, но и они сообразили, что произошло неладное. Руки воинов потянулись к ксифосам, а сами греки стали медленно окружать этнарха, закрывая того спинами. Первыми нарушили тягостную тишину девицы на галерее. Они просто брызнули в стороны, как куры от лисы, забравшейся в сарай. Этнарх успел заметить бледную, как полотно, Аспасию, которая, ничего не понимая, сидела одна на скамье, и затравленно озиралась по сторонам. Неужто эта дуреха что-то умудрилась натворить? А потом все завертелось и замельтешило перед взором Филасеоса. Вот Атрей отталкивает Анахарсиса себе за спину, выхватывает акинак и плашмя бьет клинком какого-то бородача. Где-то сверху истошно кричат девицы, а у подножья крылатой статуи им вторят перепуганные прислужники Теушпы. А человеческое море, затопившее храм, вздохнуло, заколебалось и ожило. Вокруг поднялся невообразимый рокот: заговорили все разом, заспорили на разные лады, начали хвататься за оружие. Кто-то толкнул этнарха в спину, и не устоявший на ногах грек упал на четвереньки. Перед глазами что-то сверкнуло, и Филасеос чуть не закричал, увидев перед собой на полу оскаленное лицо - это просто маска Теушпы, погнутая сильным ударом личина молодой девы. Этнарх, подняв глаза, успел увидеть, как на опрокинутого на спину энарея кто-то замахивается клинком, а потом все смешалось в бурный водоворот образов. Сильные руки телохранителей вздернули Филасеоса вверх и поволокли прочь из храма. Благородного грека, который давно привык к раболепному почитанию окружающих, перекинули через спину лошади, как мешок с поклажей. Этнарх еще успел разглядеть бегущих к ним от храма людей, а потом конь резво прыгнул вперед, и единственной заботой грека стали попытки удержаться на бешено мчащейся лошади. Перед глазами мелькала земля, из-под копыт вилась серая пыль, вокруг раздавались вопли на разных языках, а то и вовсе неразборчивые выкрики. Сколько продолжалось это безумие, Филасеос не знал, он только стискивал занемевшими пальцами гриву скакуна и пытался дышать пересохшим горлом. На зубах скрипел песок, а из раздраженных глаз потоком лились слезы – столь унизительного бегства в жизни этнарха еще не случалось. Взмыленная лошадь замедлила свой шаг, и Филасеос попробовал приподнять голову и оглядеться. Вокруг теснились безликие дома, и неясно было, в какую часть Ольвии их занесла путаная скачка. - Не сейчас, мой этнарх, здесь слишком опасно, - тяжелая ладонь телохранителя легла на голову Филасеоса, пригибая того к лошадиной спине. – Скифы могут найти нас в любой момент. Пока мы не окажемся в поместье, нельзя проявлять беспечность. - Где мы? – ссохшееся горло с трудом выдавило короткий вопрос, хотя, видят боги, больше всего этнарх волновался, выдержит ли конь двоих всадников. Умирать из-за того, что загнанный скакун падет в каком-то безымянном проулке, он не собирался. - Пришлось ехать в обход главных улиц. Там слишком много народу, а нас осталось только пятеро. Если бы… Зло вжикнула стрела, и пегая кобыла другого всадника, чей бок то и дело попадался на глаза этнарху, взвизгнула и резко прянула в сторону, сбрасывая седока. Кто-то выкрикнул проклятье на скифском языке, лошадь под Филасеосом из последних сил рванула вперед, и все погрузилось в спасительную мглу… Очнулся этнарх в своей постели с влажной тряпкой на лбу. Рядом сидел перепуганный до смерти лекарь и бездумно перебирал свои инструменты. Филасеос заметил рядом медный тазик с начавшей сворачиваться кровью и попробовал сесть. Лекарь суетливо принялся помогать, но этнарх раздраженно мотнул головой, прогоняя докучливого эскулапа. Голова раскалывалась от боли, сильно ныла рана, оставленная на руке ланцетом лекаря, а перед глазами мелькали темные мушки. Но, по крайней мере, он был жив и почти не пострадал во время этого умопомешательства, а все остальное поправимо. Филасеос разглядывал клок жестких лошадиных волос, зажатых его сведенными судорогой пальцами, и радовался, что среди его людей есть те, кому можно доверить собственную жизнь… Чуть погодя, когда разрозненные кусочки произошедшего начали вставать на свои места, этнарх уже не находил поводов для радости. Пока он был без сознания, сообразительный начальник охраны усилил посты на стенах и закрыл ворота поместья. Теперь их можно было взять только штурмом, а значит, с этой стороны этнарху ничего не грозило. Страшнее оказалось другое. Из отправленных в город соглядатаев вернулись только трое, и то, что они рассказывали, никак не укладывалось в голове у Филасеоса. Бунтовали не горожане. На свадьбу Анахарсиса съехалось много гостей, и каждый из них считал делом чести привезти с собой свою дружину. Это-то вояки и начали резать греков по всему городу. Но как? Когда разрозненные, не умеющие договориться меж собой скифы, успели так побрататься? Кто подбил их на такое? - Мои люди были у храма этой крылатой богини… - напомнил о своем присутствии начальник охраны. - И что? Там уже никого нет, наверное, - рассеянно спросил погруженный в свои думы этнарх. - Они видели госпожу Аспасию… - бывалый вояка замялся, а потом все же продолжил: – Точнее, ее тело, дротиками прибитое над главными воротами. - Я даже не удивлен, - ровным голосом проговорил Филасеос. – Кто-то умудрился разгромить меня на голову, девчонка лишь стала очередной жертвой. Жаль, конечно, глупышку, но тут уж ничего не поделаешь. А я-то думал, что у меня есть еще время. В порт людей посылал? - Подводы со смесью так и не доехали. По дороге в гавань мои люди видели следы битвы: кровь и лошадиные трупы, но ни следа от бочек со смесью. - О да! Кто-то славно подготовился! – зло воскликнул этнарх. – Интересно было бы взглянуть на этого хитреца. - А еще через секретный ход пришел скифский жрец. Он хочет видеть вас. - Давай сюда этого пса. Филасеос с трудом встал с постели, чтобы встретить энарея не как немощный старец, а как не сдавшийся полководец. Это домашним позволено видеть его слабость, для всех иных греческий этнарх должен оставаться сильным и несгибаемым до самого конца. Впрочем, Канит выглядел таким перепуганным и потерянным, что вряд ли оценил усилия грека. Растрепанный, с оборванным подолом некогда нарядного платья энарей был жалок и убог. Он срывающимся голосом лепетал о произошедшем в храме Аргимпасы, и с каждым словом Филасеос ненавидел его все больше и больше. Вся правда была как на ладони. Но ни сам этнарх, ни Канит ничего не заподозрили. Все было так нелепо и отдано на волю случаю, что Филасеос ни на миг не поверил словам своего приспешника. Продуманный, хорошо выверенный план – и глупая выходка, положившая начало очередной резне? Как они могли оказаться частью одного целого? Все это никак не желало складываться в единую картину, мозаике отчаянно не хватало частей, и это выводило этнарха из себя. - Убирайся! Убирайся вон из моего дома! - Но я… Канит как-то по-бабьи взмахнул руками, и Филасеос не выдержал: короткий удар – и молодой энарей как подкошенный рухнул на спину. Лицо грека было столь страшно, что энарей, не вставая, засучил ногами, пытаясь отпрянуть, а потом вскочил и опрометью бросился вон. Этнарх, пошатываясь, вышел в сад. Старая олива шелестела ветвями под звездным небом. Ей не было дела до человеческих судеб и метаний. Она боролась за собственную жизнь, и больше ее ничего не волновало. Филасеос протянул руку, собираясь опереться о шершавый ствол, но ладонь соскользнула, и старик больно ударился об него грудью. В голове шумело, словно после падения с лошади. Перед глазами мелькали темные пятна, которых становились все больше. Они роились и сливались меж собой, скрывая от усталого этнарха ночное небо. Над Ольвией разгорался страшный, неугасимый пожар. Его отблески мерцали в неподвижных глазах старого грека, наделяя их последним подобием жизни…