В шаге от падения

Атрей повел плечами, постаравшись незаметно размять затекшие мышцы. Даже летняя жара, стиснувшая в своих плотных объятьях изнеженную Ольвию, не так сильно донимала его, как необходимость неподвижно стоять в переполненном людьми храме Аргимпасы. Отцовская кольчуга все сильнее давила на плечи и не было никакой возможности всласть потянуться, разгоняя застоявшуюся в мышцах кровь. В степи завсегда тяжелее зной переносить, чем на морском берегу: как бы там ни стенали местные белоручки, а в походе приходится седмицами напролет броньку не снимать, но там хоть никто косо не посмотрит, если вздумаешь косточки размять. А таперича жизнь совсем другая пошла: чаще приходилось за подобающим случаю выражением лица следить, чем оружие чистить. Никогда Атрей на косые взгляды внимания не обращал, а теперь – поди же ты! – блюсти себя приходилось, словно благородной девице на выданье. Когда-то давно, еще в Тире, мнилось ему, что будь отец чуть сговорчивее со своей родней, не было бы в их жизни столько печалей. Гнев и обида застилают любящий взор не хуже тумана в холодное утро, но вслед им всегда приходит раскаяние и сожаление. Если бы отец вовремя повинился да попросил совета у старших… Да что теперь о юношеских мечтах вспоминать? Узнав, как все было на самом деле, Атрей изжил в себе тот слабый отблеск обиды на отца, который теплился в нем многие годы. Не из-за вспыхнувшей любовной страсти бежали родители из Ольвии, а ради спасения жизней своих и чужих. Род Эорпатов все равно поплатился за вымышленные злодеяния, но в этом не было вины родителя. Не в человеческих силах познать деяния богов, но и людские помыслы зачастую темнее самого дальнего уголка царства Апи. А теперь Атрей и сам понял, сколь наивны были его юношеские грезы. Он признан главой рода Эорпатов самим Скилуром, живет в богатом доме и ни в чем не испытывает нужды, вхож в царский дворец и обучает Анахарсиса управляться с мечом. Казалось бы, невиданный почет для того, кто совсем недавно не знал, как прокормить себя и двух женщин. Ан нет! Все в жизни переиначилось, как в голове у безумца. Это в кабаке у Савмака Атрея знали и уважали за смелость, твердую руку да умение держать слово. А во дворце чуть ли ядом вслед не плевались, да и в лицо не стеснялись хулу говорить. Для всех этих зазнавшихся снобов он навсегда останется греческим ублюдком и отпрыском запятнавшего себя предательством рода. Тут уж никакие богатства и заслуги не спасут – Атрей был чужд тому миру, где жил его отец, и, видят боги, не собирался этому печалиться! Если бы не сестра и мать, которые заслужили жизнь в сытости и почете, он бы давно все бросил. Отправился бы в те края, которые так восторженно расписывала Сиаго, и Зарена утянул бы за собой. Но пока все это оставалось лишь пустыми мечтами. Впереди было много дел, от которых нельзя отмахнуться, а людей, чьё благополучие волновало Атрея больше его собственных бед, год от года становилось все больше. Глядя в спину стоящего перед ним Анахарсиса, мужчина гадал, когда же молодой царевич стал так важен для него. Раньше бывало, если перед кем и склонялся Атрей, так только перед тем, кто делами и мудростью своей доказал право повелевать другими. Анахарсис же нигде проявить себя не успел, да и не мудрено - годков-то ему было меньше, чем Маисе, – но уже сквозило в нем нарождающееся величие истинного царя. Сестру свою Атрей до сих пор за дитя почитал, не глядя, что та сама стала матерью, но никогда даже в мыслях не сравнивал ее с юным царевичем. Оттого и терпел сейчас жару и приторный запах тлеющих благовоний в храме Аргимпасы, стараясь лишний раз не выдать своего нетерпения. Телохранителей и без него у Анахарсиса хватало – вон, разряженные в золоченые доспехи стоят! – наставники и подавно толпой за ним ходили. Но из всех этих пустобрехов Анахарсис привечал только своего старого учителя-грека да бесхитростного Атрея. И тот ценил оказанное доверие больше любого иного почета, ибо верил, что служит достойному будущему царю, перед которым в свое время склонятся все скифы. Оттого мужчина молчаливо сносил косые взгляды и откровенное пренебрежение царских сановников. От хулы напрасной еще никто проказой не заболел, а на своем месте Атрей чувствовал себя как никогда нужным… Никогда прежде мужчине не доводилось видеть столько народу, сколько понаехало со всех скифских земель на свадьбу царевича. Оттого он больше вглядывался в плотную толпу, чем засматривался на разряженных невест да суетящихся у подножья высокой статуи Аргимпасы жрецов. Пришлые скифы не чета были тем, что в царском дворце лавки штанами протирали: цепкие настороженные взгляды, сухопарые тела, скупые движения. Даже одежда, хоть и пестрела нарядной родовой вышивкой и благородством тканей, казалась удобной и простой, от чего Атрей успел отвыкнуть за время службы у Анахарсиса. А про оружие, что носили гости, и вовсе говорить не приходилось. Никакая богатая чеканка или гладкие капли радужных самоцветов не смущали привыкшего к простоте воина. Кто суетился вокруг Скилура - все больше такие безделушки при себе таскали, похваляясь богатством и мастерством златокузнеца, а не воинской доблестью. Или, противу тому, цепляли на себя клинки старые, от пращуров перешедшие, наподобие тех, что Атрей в злополучном кургане видел. Толку от такого оружия еще меньше было: от любого мало-мальски сильного удара переломится дедов акинак у рукояти, и останешься посреди боя с одним огрызком в кулаке. Такими мечами только стены украшать. То ли дело оружие собравшихся в храме мужей! Только лучшая ковка и надежные, ладно ложащиеся в ладонь рукояти – настоящее боевое оружие, а не кичливые клинки, которые так любила ольвийская знать. Отрадно Атрею было видеть настоящих воинов на этой свадьбе. Отрадно, но тревожно. Словами-то не опишешь то неуловимое напряжение, что витало в воздухе. Но все будто бы чего-то ждали. Сейчас ли случится что или через седмицу, но Атрей нутром чуял, что собравшиеся в храме скифы словно псы пытаются в переменчивом ветре уловить запах крови убегающего подранка. Пока еще не взяли след, но точно знают, что дичь где-то рядом. И непонятно, откуда таперича ветер дует. Ясно, что особой любви и братания никогда не водилось меж сильными родами. Те, кто на окраине обжитых скифами земель обитает, привыкли тешить себя воинскими забавами. А когда врага поблизости не видать, не гнушаются к соседу за спорной земелькой или в счет давней обиды наведаться. Так, может, просто чудятся Атрею голодные волчьи взгляды и стиснутые на рукоятях мечей ладони? Начнутся свадебные пиры да игрища - и пропадет настороженность, подменившая вместе со сладким запахом благовоний воздух в храме Крылатой? Глядишь, откупорят бочонки со хмельным, языки развяжутся, выскажут друг другу закостеневшие обиды, кулаками помашут бравые мужи и разъедутся по своим угодьям побратимами? Все здесь, поди, не в ладах друг с другом, вот и зыркают вокруг, как горячие юнцы на дворе у молодой прелестницы. - Ты глянь-ка, старый жрец бодр, как юнец на бабью половину пробравшийся. Все бают, что помрет со дня на день, а он как ни в чем не бывало свеж. Видать, что-то такое варят их травники, что и мертвый встает. Атрей даже не стал оборачиваться на говорившего, просто бросил быстрый взгляд на вошедшего в зал Теушпу и тут же снова принялся настороженно следить за переминающейся толпой. Верховный энарей в очередной раз обыграл своих соперников, и Атрей искренне этому радовался. Пока жив Теушпа, преемника он не назовет, в этом давно уже никто не сомневался, а значит, Зарен останется в Ольвии, и еще ненамного отодвинется эта забота. Пусть Филасеос что хочет мутит со своим любезным Канитом, у Атрея своя выгода во всех этих интригах. Мужчина не удержался и кинул взгляд на замершего в кольце своих телохранителей этнарха. Вот уж кому старый Теушпа поперек горла встал! Как бы грек сам прежде энарея к предкам не отправился. Вон какой пунцовый стоит! Как бы совсем не сморило Филасеоса от такой жары, хорохорится все, а сам давно уж не молод. Бубнил у ног раскинувшей позолоченные крылья статуи свои молитвы энарей, ему напевно вторили прислужники, и даже напряжение, колкими иглами пронзавшее тяжелый воздух в храме, стало спадать, уступая место сонному оцепенению. Атрей подмечал, как прячут зевки заскучавшие гости, а то и вовсе, не скрываясь, ведут беседы меж собой. Воин даже начал сомневаться в собственном чутье. Померещилась, что ли, ему ожесточенность на лицах людей? Кто разберет этих пришлых? Сегодня примеряются, как сподручнее соседа со свету сжить, а завтра над огнем Табити в вечной верности друг другу клянутся. К ольвийской знати Атрей уже притерпелся, а что ожидать от царских гостей, пока не знал. Глядишь, все миром обернется, и будет свадьба Анахарсиса вспоминаться лихими скачками по степи да поединками честными. Это была последняя добрая мысль, промелькнувшая у Атрея в голове, - на много дней вперед. Неожиданно звонко прозвучал в храме голос Теушпы, а вслед за ним разлилась такая тишина, что слышно стало биение собственного сердца. Атрей резко оглянулся на замершего с воздетыми вверх руками Теушпу и похолодел. Прежде чем разум осознал последствия слов энарея, глаза выхватили одну воистину страшную деталь. Не было пока ни стремлений, ни даже связных мыслей, только сердце пропустило удар при виде расписанных хной кистей жреца. Тяжелые рукава богатого одеяния задрались, и Атрей прекрасно видел аккуратные, не знавшие тяжелой работы ладони, которые были слишком ладными, чтобы принадлежать дряхлому старцу. Наверху загомонили перепуганные девицы, и вслед за ними прорвалась запруда, что сдерживала подспудный людской гнев, который Атрей почувствовал с самого появления в храме. Заволновались, качнулись, стали перекрикиваться на все лады набившиеся в святилище скифы. Тут и там раздававшиеся голоса с каждым мигом звучали все злее, а в голове опешившего Атрея все еще билось названное жрецом имя - «Аспасия». - Энареи-то с греками спелись! Девку свою решили под царевича подложить! Выскочивший прямо перед Анахарсисом скиф мелко тряс неопрятной бородой и бестолково размахивал акинаком, словно не терпелось ему кого-нибудь отправить к праотцам. Советник царский или кто-то из гостей? Сейчас Атрей не узнал бы собственную мать, не то что кого-то из приближенных Скилура. В голове было пусто, и только пекло изнутри кожу, как случалось лишь в самых отчаянных схватках, когда видишь стремительный выпад врага и понимаешь, что не в человеческих силах отразить этот смертельный удар. Атрей замешкался, оторопел всего на мгновение и опоздал. Надобно об Анахарсисе в первую очередь позаботиться, а он, как последний дурак, выглядывал за чужими спинами того, кто выдавал себя сегодня за Теушпу. Сердце ответ поперед разума знало, а глаза все равно не верили. Кто-то подскочил к энарею со спины, замахнулся клинком и со всей силы опустил его на голову невысокого жреца. Много ли надо человеку, вся броня которого состояла из нелепой церемониальной маски? Атрея словно ключевой водой посредь ночи окатили. Оцепенение как рукой сняло, и время стремительно побежало вперед. Воин резко дернул Анахарсиса за плечо, буквально швырнув того в руки замешкавшихся телохранителей, и прыгнул вперед. В последний момент хватило ума ударить незадачливого крикуна клинком плашмя, а не бить в полную силу. Не пришлось бы потом сожалеть, да лучше уж так, чем лишнюю кровь проливать. Через упавшего на колени скифа Атрей попросту перепрыгнул – некогда было огибать сомлевшего врага – но все равно времени отчаянно не хватало. До статуи Аргимпасы, казалось, рукой подать, а чудилось, что на другой конец Ольвии бежать пришлось. Клинок, занесенный над головой распростертого на полу энарея, уже начал свой путь вниз, и не было ни одного лишнего мгновения, чтобы предотвратить неизбежное. Атрей успел. Вытянулся в невозможном прыжке и вогнал свой акинак в спину нападавшего первым. Подлый и недостойный воина удар труса, что боится взглянуть своему врагу в лицо, но теперь уже стало все равно. В тяжелой, изукрашенной богатой вышивкой одежде, с мертвенно-бледным лицом, на котором так четко проступили крапинки веснушек, снизу вверх на мужчину смотрел Зарен. Из ссадины на лбу энарея тонкой струйкой стекала алая кровь, подчеркивая белизну кожи, а сам он выглядел столь перепуганным, что казался моложе своих и без того невеликих лет. Атрей жадно вглядывался в родное лицо, ища и не находя следов дурмана или хотя бы недоумения. Скажи сейчас Зарен, что все это просто глупая шутка или чужая интрига, мужчина поверил бы своему любовнику безоговорочно. Любая, хоть сколь-нибудь схожая с правдой выдумка сошла бы за истину. Атрей готов был поверить всему. Но на лице Зарена мешались вина и смирение. Он знал, на что шел, и никто не принуждал его совершить недопустимое. Все это читалось в его покаянных глазах и поникших плечах. Воин стоял над энареем с окровавленным акинаком в руках и как никогда ясно осознавал, что сделает сейчас. Предателя стоило бы убить на месте и выставить тело напоказ, в надежде, что разгорающаяся под сводами храма Крылатой ненависть потухнет, не успев укорениться в сердцах. Но вместо этого Атрей рванул жреца за ворот расшитой одежды и волоком затащил в неприметную нишу за статуей богини. Одному не выстоять против стольких врагов, но он собирался до последнего прикрывать Зарена собой. Мужчина обернулся, готовясь принять свой последний бой, но в храме никто на них не смотрел. Казалось, прошло всего несколько мгновений, а все переиначилось под тяжелыми сводами святилища. Не было видно ни Скилура, ни Анахарсиса – все же царская охрана не зря свой хлеб ела, этнарха - и того споро увели его угрюмые греки. Храм стремительно пустел, выплескивая на улицы Ольвии ярящуюся смесь давней вражды и слепой злобы. Никому не было дела до верховного энарея, назвавшего царицей пришлую гречанку. Прозвучавшие слова лишь стали поводом, и Атрей в который раз за сегодняшний день подумал, что он знал о произошедшем меньше любого, кто пришел сегодня в храм. Все ждали чего-то подобного, и только он наивно не заметил того, что назревало у него прямо перед глазами. Наверху кто-то задушенно всхлипнул. Воин запрокинул голову вверх и увидел сжавшуюся в комочек на резной скамье гречанку. Все невесты давно разбежались, как испуганные коршуном перепелки, а обомлевшая от страха Аспасия верно и не поняла, что же произошло. Не поняла, но нутром чуяла подступившую беду. Девицу надобно было спасать, но скифские боги оказались суровы к иноземке. Пока Атрей пытался вспомнить, где же находится лестница, ведущая на галерею, там уже оказались двое мужчин. Гречанка взвизгнула и попыталась ногой отпихнуть протянувших к ней руки скифов, но все без толку. Один из мужчин ухватил несчастную за волосы и по полу потащил ее из зала. Атрей ругнулся про себя и опрометью бросился вон: надеялся еще, что успеет, разберется, как попасть на проклятую галерею, и спасет ни в чем не повинную девицу. Все напрасно. Когда он выбрался из храма, то увидел, как Аспасию столкнули из маленького оконца над центральными вратами храма и, держа ее за косы, оставили висеть под крики собравшейся толпы. Первый пущенный дротик пробил нарядный пеплос гречанки. Второй пронзил плечо и заставил жертву трепыхаться на стене пришпиленной бабочкой. Третье копье прервало мученья девушки, но Атрей еще долго смотрел на изящную ступню в красивой сандалии, с которой стекала столь щедро проливаемая сегодня кровь, и не знал, что еще много ночей предстоит ему просыпаться с криком, увидев во сне эту ножку… С закатом солнца Атрей снова вернулся к храму Аргимпасы. Теперь площадь перед ним была непривычно пуста, а в самом просторном святилище приторно пахнущий гарью ветер шевелил устилавшую пол солому. Тишина, забвение и бархатная темнота царили в покинутом храме. Всего этого так не хватало мужчине весь этот долгий день, но сейчас он отдал бы многое, лишь бы оттянуть грядущую встречу. После убийства Аспасии он отправился к царскому дворцу, чтобы быть рядом с Анахарсисом, которому присягал на верность. Вместе с царевичем Атрей объезжал улицы, на которых лилась греческая и скифская кровь, и своими глазами видел насланный богами неугасимый огонь, который, кажется, с одинаковым рвением пожирал человеческую плоть и камни. Ольвия ничем не походила на оставленную когда-то Тиру, но сегодня Атрею мнилось, что время повернуло вспять и самый сокровенный кошмар настиг его. Не осталось больше сил и желаний. Хотелось закрыть глаза и раствориться в небытии, но мужчина упрямо шел вперед, готовясь до конца принять уготованную богами участь. Еще ничего не окончилось: обезумевшие скифы посчитали собственного царя одурманенным греческим ядом и перестали слушать Скилура. Анахарсис единственный, кто еще может остановить захлестнувшее всех безумие. Но до этого еще нужно дожить, а пока перед Атреем маячила совсем иная битва. Битва, где бессилен клинок и чей исход не ясен никому. Зарен так и сидел, обхватив свои тощие коленки, в маленькой нише позади статуи, разве что скинул с плеч чужое одеяние и остался в одной нижней рубахе. Кто бы мог подумать, что со слов этого мальчишки начнется бойня в Ольвии? «Не мальчишки, - поправил себя Атрей, – мужчины». При звуке тяжелых шагов энарей сам вышел из своего укрытия и посмотрел в глаза любовника с таким вызовом, что тот понял: Зарен готов к смерти. Не сбежал, пока была возможность, не собирался молить о милосердии или оправдываться. Он намерился сегодня умереть. Атрей провел по лбу ладонью – на руке осталась жирная копоть и подсохшая кровь – и тут же без замаха ударил по упрямому лицу. Бил не ладонью, как ударил бы женщину, а кулаком, не заботясь о холеном лице. Зарен, нелепо взмахнув руками, упал на спину. Легче Атрею не стало. Он подошел к любовнику вплотную, приставил острие акинака к беззащитной впадине между ключиц энарея и задал мучивший его весь день вопрос: - Почему?