В шаге от падения

- Почему? Собственный голос прозвучал в напряженной тишине пустого храма вороньим карканьем. Атрей некстати припомнил, что весь день провозил с собой полную флягу с водой, но так ни разу не пил из нее. Горло пересохло и огрубело от жаркого летнего воздуха, пыли ольвийских улиц и гари беснующихся пожаров. Да что там горло? Атрею казалось, что все нутро его иссушено пронесшимися перед глазами видениями страданий и людских мук. Сколько человек в силах выдержать? Где предел, перейдя который никогда не станешь прежним? Атрей не знал ни одного ответа на вопросы, роем гудящие в его голове, и уже не был уверен, что хочет знать их. Что ожидать от Зарена? Смиренного покаяния? Новой лжи? Ответных нападок? Атрей готов был услышать что угодно. Что угодно – кроме смеха. Звонкого, чистого смеха, который бывает только у еще не познавших ударов судьбы отроков или у скорбных разумом безумцев. Энарея сотрясал хохот, становящийся с каждым мигом все безумнее. Зарен смеялся до выступивших слез и все никак не мог остановиться. Он задыхался, не успевая вздохнуть между спазмами, и не замечал, как острое лезвие приставленного к шее клинка ранит тонкую кожу. Атрей с ужасом смотрел на знакомое лицо и начал уже подумывать, что перед ним не Зарен, а принявший чужое обличие злокозненный бескуд. Но нет. Всхлипывания энарея с каждым мигом все больше походили на обычную истерику, и Атрея отпустило. Гнев, обида, непонимание разом схлынули, как приливная волна, оставив после себя безмерную усталость и опустошение. Все, что поддерживало воина весь этот бесконечный день, исчезло: нельзя вечно противостоять судьбе, как нельзя зачерпнуть воды из пересохшего колодца. Что-то внутри Атрея разжало свою железную хватку, и разом навалились смертельная усталость и безразличие. Рука, сжимавшая акинак, бессильно повисла, отводя лезвие от беззащитной шеи, а сам воин тяжело опустился на пол рядом с энареем. Зарен все продолжал судорожно хватать ртом воздух, между приступами хохота, а Атрей вяло думал, что не лишним будет еще разок его по лицу ударить, а то так и будет до рассвета с ума сходить. Энарей то и дело прижимался плечом к сидящему рядом любовнику, содрогаясь от приступов истеричного смеха, и оттого казалось, что не было никакого предательства, крови, смертей. До страшного легко оказалось представить, что они как раньше сидят в кабаке Савмака и нет ничего, что легло сегодня между ними непреодолимой пропастью. Атрей тряхнул головой, отгоняя столь сладкое наваждение. Не время размягчаться и предаваться напрасным сожалениям. Над вратами в храм до сих пор висит тело убитой гречанки, на улицах гудят пожары, которые еще до рассвета соберут обильную жатву, и до сих пор неясно, когда и чем закончатся беспорядки в Ольвии. Даже в самом храме Крылатой повсюду виднелись следы объявшего город безумия: света луны хватало, чтобы озарить разбитые ритоны и сорванные со стен венки из живых цветов. Растоптанные и умирающие, они одуряюще пахли в последний раз, и в запахе этом Атрею чудился сладкий трупный дух. А что там темнеет у самой стены? Сорванное полотнище? Потерянный кем-то из гостей плащ? Или там лежит один из помощников Теушпы, которому не посчастливилось сбежать? Взгляд Атрея равнодушно скользил по оскверненному храму, пока не остановился на знакомой маске. Она насмешливо смотрела своими пустыми глазницами в потолок и презрительно вскидывала искривленные ударом клинка брови. Часть перламутровых вставок пропала без следа, и опустевшие гнезда придавали женскому лицу сходство со змеиным ликом, покрытым чешуей. Атрей вздрогнул и поспешно отвел взгляд: чего только не привидится в неверном лунном сиянии. Зарен наконец затих: сидел, обхватив колени, и молчал, словно бы никого не было рядом. Словно он не видел нужды в оправданиях и все давно решил для себя. - Так в чем же причина? – не выдержал первым Атрей. – Кто тебя сподвиг на такую дурость? Обманом заставил или долг старый взыскал? Ответь мне, не молчи более! Зарен даже бровью не повел, тихо сидел, словно бы это перед ним должны ответ держать. И от этого только тревожнее становилось, а поутихший было гнев снова поднимал свою уродливую башку и озирался, примериваясь, в кого бы ему вцепиться. - А может, дело в зависти простой или страхе потаенном? Что ж ничего не сказал ты мне, я же чуял, что печаль тебя снедает. Думаешь, не понял бы, не подсобил? – Атрей расходился все больше, не чувствуя отклика у энарея и оттого распаляясь сильнее. – Из-за Теушпы все, наверно, началось. Он собрался тебя отослать куда? Так я ж об этом тебе говорил: хватит у меня сил тебя подле себя оставить, дальше Никония никто бы тебя не выслал… - Я не просил этого, - еле слышно пробормотал Зарен. - Что? – прервался на полуслове разгоряченный Атрей. - Я никогда не просил твоего покровительства! Звонкий голос энарея эхом прокатился по пустому храму и затерялся где-то под высокой крышей. И столько в нем было неприкрытой злости, что Атрей против воли отшатнулся от любовника. Не минутный гнев и не оголтелая храбрость с замесом врожденной наглости - это была злость, выпестованная долгими годами и точившая сердце все это время. Так ненавидят кровника, недостижимого врага, убийцу. Кого угодно, но только не того, с кем делят ложе не первый год. Атрей вглядывался в такое чужое родное лицо и не понимал: явь или сон перед ним? Не мог его Зарен, который никакие горести и радости не мог в себе дольше дня сокрыть, так ненавидеть! И кого? Неужто самого Атрея? - Ты знаешь, кто становился энареями в прежние времена? До того, как наши предки осели на берегах Понта Эвксинского, - теперь голос Зарена пугал своей безжизненностью. Атрею приходилось напрягать слух, чтобы разобрать еле различимые слова, а смотреть на любовника и вовсе было страшно. В сером лунном свете казалось, что все краски исчезли не только из голоса, но и любимого лица. Зарен глядел куда-то перед собой и словно бы не ждал ответа на свой вопрос. - Раньше не у всякого хватало достатка, чтобы ладного коня себе взять. А те из благородных скифов, что воевали, со спины лошадиной, почитай, только чтоб детей зачать слазили, да и то не всегда. Оттого кровь в теле застаивалась и промеж ног воспаление начиналось. Если к лекарям не обратиться и все перетерпеть, можно было навсегда мужскую силу потерять. Такие вот горе-вояки и шли в жрецы. Сами признавали перед сородичами свое бессилие, сами обряжались в женские одежды и садились за прялку. От такой смелости был им почет и преклонение. - Отчего ты мне старые истории рассказываешь? До ваших жреческих преданий мне дела нет, а нынче и вовсе недосуг байки вспоминать. - Но ты же хотел узнать, почему я так поступил, - возразил Зарен, - так потерпи немного, пока я закончу. Энарей потер ладонями усталое лицо и откинул назад растрепавшиеся пряди волос. Атрей жадно вглядывался в знакомое до последней веснушки лицо и мучительно жаждал каждого нового слова. Должно быть что-то объясняющее и оправдывающее все. Кто угодно – только не Зарен! Нельзя так ошибиться в самом близком человеке, нельзя не разглядеть того, что назревало перед тобой столько времени. - Ты знаешь, как выбирают будущих энареев, Атрей? - Аргимпаса сама указывает на своих избранников при рождении, - неуверенно протянул мужчина. Он все еще не понимал, куда ведет Зарен, и оттого терялся в самых простых вопросах. - Аргимпаса? – насмешливо переспросил энарей. – Что ж, когда-то я и сам в это верил. С тех пор прошло много лет, а правда не стала ни на волос пригоже. Богине нет никакого дела до того, кто войдет в ее храм служителем. Нет никакого «предназначения» или «знака свыше», все решают люди в Ольвии. Как забирают заложников из покоренных племен на войне, так выбирают и энареев. Из тех родов, что далеки от царского надзора, а то и вовсе живут по своему разумению, забирают детей в храмы, не спрашивая на то позволения у родни. А какой отец артачиться начнет, если собственное дитя под боком у царя? Кому-то хватит духу через родную кровь переступить, а другие не раз подумают, прежде чем слово поперек сказать. Что на это скажешь, Атрей? Мужчина колебался с ответом, не понимая, чего от него хочет Зарен. Дела жреческие и без того окутаны тайной, недоступной для понимания непосвященных, так какая разница, что об этом думает сам Атрей? - Даже если все так, как ты говоришь, - осторожно начал воин, - разве это не честь для самого избранника и всего его рода? Толковать волю богини почетно и важно. Что с того, если Крылатая не в каждую мелочь вмешивается? Сам же говорил, что не все предсказания от богини исходят, но есть же истинные пророчества. Люди просят слишком многого у богов, так плохо разве, что в такой малости богиня смолчит? - Честь… - насмешливо протянул Зарен. – Возможно, для Канита, которого изначально готовили на место Теушпы, это честь. А что мы с Ирвидом? А другие мальчишки, которых брали на воспитание в храм до нас? А те, что будут после? Для них это тоже честь? Нас забирают из отчего дома, заставляют отречься от прежней жизни, семьи, самой своей сути. Сейчас я бы мог быть хозяином в собственном доме, любить жену, растить детей… А посмотри, кем я стал? – энарей горестно вздохнул и продолжил: - Не муж и не жена. Бесплодный и обреченный всю жизнь наблюдать за рождением чужих детей. Я не просил этой «чести», я всего лишь хотел прожить свою собственную жизнь без того, чтобы другие определяли мой путь. И без того тихий голос Зарена совершенно ослаб, и последние слова Атрею пришлось больше угадывать, чем слышать. Речи энарея были неясны мужчине, но несли в себе смутно угадываемую боль. Что ж, выходит, Атрей в чем-то виноват? Не распознал, не выведал вовремя всего, не вскрыл нагноившуюся рану, пока было время. Или он сам оказался причастен к беде Зарена? Но как понять, если ясные слова никак не хотят раскрывать свой смысл? Энарей говорит и говорит, а Атрей так до сих пор ничего не понял. - Я тоже за тебя решал? Меня ты ненавидишь наравне с Теушпой? - Ты никогда не спрашивал, хочу ли я жить так, как ты за нас обоих решил, - чуть слышно прошептал Зарен. – А я никогда и не возражал. Хотел одновременно твоей заботы и страшился ее. Связала меня твоя любовь, Атрей. Спутала по рукам и ногам и утянула куда-то на самое дно. Туда, где тепло и так покойно, где можно весь отмеренный тебе век провести и в смертный час сказать: «Я прожил счастливую жизнь». Только не могу я так. Не могу жить в неге и знать, что все останется по-прежнему. Оттого нет в моем сердце к тебе неприязни. Да и Теушпа передо мной мало в чем повинен. Не он все это начал, но я в силах закончить. - Слушаю я тебя и не разумею, - обреченно покачал головой Атрей. Время стремительно уходило: скоро над Ольвией разгорится ранний летний рассвет, до которого надо было успеть вернуться к Анахарсису. – Неужто собираешься домой сбежать? Как бы тебя там ни любили, родня тут же обратно тебя отошлет, еще и на отца с матерью немилость навлечешь. - Домой? – искренне удивился Зарен. – Это я в детстве о таком мечтал, теперь уж подобные глупости мне в голову не приходят. Разве ты не слышал моих слов, Атрей? Готов я ответ за свои дела перед царем или Теушпой держать и отпираться не стану. Это я подменил лекарство старика на сонное зелье и самовольно вместо верховного энарея сегодня в храм пришел, мне и наказание нести. Надеюсь, других эта участь минует: за Канита родня заступится, Теушпа стар, а Ирвид своим незлобием и умом много друзей среди знати приобрел. Если Аргимпаса будет милостива, их не покарают за мои проступки. - Ради чего все это, Зарен? Я не понимаю, отчего ты это сотворил, - сокрушенно проговорил Атрей. - Чтоб рассорить жрецов и царя. Скилур всегда благоволил нам, но теперь он не посмеет вместе с верховным энареем призывать в услужение насильно тех, кого сам выберет. Пусть, как и прежде, в храм приходят по велению сердца, а не по чужому решению. Для меня уже поздно, но тем, кто будет после меня… - А как же огонь на улицах Ольвии? Огонь, который не тушит вода. А греческая кровь, что вдоволь напитала сегодня землю? – гнев снова разгорался внутри Атрея, грозя застлать разум окончательно. – Чем перед тобой провинились все эти люди, Зарен? Ради чего они умирают сейчас? Гости царя ведь знали, что на свадьбе произойдет что-то подобное. Все эти пришлые скифы, приехавшие в Ольвию со своими воинами, были готовы выйти с оружием против греков. Как давно ты замыслил это? На улицах кричат, что эллины подожгли город своим проклятым огнем, да только не верю я ни единому слову. Без ведома Филасеоса ничего бы греки не сделали, а он знал об этом не больше меня. Бедный старик умер сегодня в своем поместье, не пережив потрясения. - Я не знал, я ничего не знал об этом! – потрясенно залепетал Зарен. – Я весь день провел здесь, я не знал… - Кто подговорил тебя? Кто надоумил? – Атрей прихватил любовника за ворот рубахи и слегка встряхнул. – На Скилура теперь надежды нет, только Анахарсис сможет остановить это безумие. Сегодня с рассветом во дворец съедутся все главы родов, если выдать им зачинщика, то все может кончиться миром. Отвечай! - Никто меня не заставлял и не учил. Только я, только один… - бормотал жрец. Атрей медленно встал и поднял свой акинак. Гадко и муторно было внутри и казалось, что нет никаких сил даже на самый малый шаг. Но утро близилось, а значит, пора было уходить. Зарен свернулся клубком у ног воина, потерянный и опустошенный. - Отсюда есть другой выход? – безразличным голосом спросил Атрей. Энарей только отрицательно мотнул головой, не находя сил ответить. – Я запру тебя снаружи в этом зале, а позже, когда все успокоится, вернусь за тобой. Шаги гулко прозвучали в пустом храме, и только на пороге юноша окликнул уходящего Атрея: - Отведи меня к Анахарсису. Его никто не станет слушать, он даже не царь, а если ты отдашь им меня… - У царевича и без тебя есть, что показать непокорным скифам, - отрезал Атрей и закрыл на засов тяжелые двери храма. Летящая игриво тряхнула светлой челкой и без понуканий поворотила к дворцу. Они почти уехали с площади, когда Атрей остановил кобылицу. Та слегка повернула голову и глянула на седока влажным глазом. Мужчина задумчиво посмотрел на посеревшее небо и поморщился от собственных мыслей – как ни крути, со всех сторон выходило дурно. Атрей, чуть поколебавшись, завернул кобылу в сторону порта. - Давай-ка, дорогая, поторопимся и успеем к старине Савмаку заглянуть.