Никто не узнает

*** - Машина действительно принадлежит Галине Николаевне – в салоне полно её отпечатков и пото-жировых, - сухо отчитался Тихонов. – Навигатора и видеорегистратора в машине не было, полагаю, похитители забрали их с собой. - Есть что-нибудь ещё? – жёстко спросил Круглов. Валентина невольно отметила, что он будто постарел за этот день – чуть глубже стали морщины, серые тени у уголков глаз стали заметнее. Как-то изменилась и Оксана – тёмные глаза казались ещё больше на бледном лице. Ссутулившись больше, чем обычно сидел Лисицын, глуше звучали голоса. - На водительской дверце есть небольшое пятно торфа, будто кто-то случайно прислонился, - ответила Амелина, крепко сцепив дрожащие руки, - больше ничего. - Что у вас? – тяжёлый взгляд майора упал на оперативников. - Всё ровно так же, как и с предыдущими жертвами: рядом с машиной – метрах в пяти – мы нашли куски пластиковой бутылки… - Они уже в лаборатории, - быстро вставил свои пять копеек Холодов. - Возле машины… На асфальте мы обнаружили кровь… - дрожащим голосом сказала Белая, потупив взгляд, - судя по всему, Галину Николаевну оглушили – ударили чем-то по голове… - Крови немного, с такой травмой можно выжить… - добавил Лисицын, ёрзая в кресле. - Кровь точно Галина? - Да, точно, - из другого конца переговорной тихо отозвалась Антонова. – Её ударили где-то сутки назад… Плюс-минус… - Валентина закашлялась, прижимая руку к горлу. Откашлявшись, Антонова отпила воды, цокая зубами об стакан. - Телефон был выключен вчера в 18:23, его нашли в машине. Вероятно, именно в это время на Галину Николаевну напали, - слова Тихонова звучали глухо, отражаясь от стеклянных стен комнаты. - Что-нибудь ещё есть? - Судя по содержанию битумов и целлюлозы в пятнышке торфа, это торф с бывших Алфёровских торфоразработок… - пробормотала Оксана. – Есть ещё остатки бутылки, мы не успели их пока исследовать… - последние слова Амелиной утонили в быстрых мыслях сидящих. В переговорной стало тихо как вчера – слышалось только мерное гудение компьютеров и редкое скрипение кресел. Каждый быстро перебирал мысли, пытаясь связать ускользающие ниточки. Есть зацепки – есть шансы. Антонова совершенно по-детски тёрла опухшие от слёз глаза, Белая бесцельно перечитывала затёртый протокол. Все сидели будто в оцепенении – в недвижимой тишине комнаты и хаосе стремительных мыслей. Первым очнулся Тихонов: он громко хлопнул ладонью по серости стола и стремительно вышел из переговорной в лабораторию. - Результаты лично мне на стол!.. – крикнул ему вдогонку Круглов. *** Рогозина пыталась отвлечься – рассматривала сквозь грязное стекло унылое мартовское небо с жемчужно-серыми тучами. Не было страшно. Было сумрачно, душно, холодно. Мысли плыли по течению, цепляясь за осколки воспоминаний. Заброшенный завод… Запах пота, табака и пороха. Пистолет к горлу – там тоже было мрачно и холодно. И привкус металла на языке. Слова звучали жёстко, хлёстко, резко. Сейчас – всё не так, но страшно не было. - Молчи, молчи… - повторил Пушченко, прервав поток мыслей Рогозиной. – Завяжи ей шнифты, так уж и быть, - обратился он к Олегу, который внимательно изучал женщину взглядом. Олег подошёл к Рогозиной с женским шарфом тёмно-шоколадного цвета. Она запомнила шёлковый шарф до последней детали узора, до последней завитушки, до последней затяжки. Когда ей завязали глаза, Рогозина почувствовала аромат чужих женских духов – сладкий, приторный, тяжёлый, явно дорогой. Похолодели руки, участился пульс. Многолетний опыт работы в полиции давал о себе знать – она знала, что будет дальше. Страшно не было. Только холодно и душно. Звякнула пряжка ремня, скрипнула молния… Чьи-то липкие руки крепко сжали запястья. В нос ударил запах алкоголя и пота. Послышался звук разорванной ткани – в тёмный угол полетел свитер, вернее то, что от него осталось. Рассыпались пуговицы бледно-голубой кофты… *** Всё происходящее женщина слышала как сквозь толстый слой воды. Чьё-то кряхтение, сопение, ругань невпопад… Грубые прикосновения холодных пальцев к телу, тяжёлое дыхание прямо над ухом. Крепко сжала губы, напрягла пальцы. Она сглотнула, когда тошнота подкатила к горлу. Ничего не чувствовать, ничего не слышать. Ничего не запоминать. Забыть, отрешиться. Потерять все мысли, чтобы потом не осталось воспоминаний, чтобы не было в памяти блестящих точек, от которых можно оттолкнуться. Чтобы всё происходящее утонуло в мартовской черноте, в серости заплаканного неба, в пурпуре повседневной жизни. Чтобы всё осталось здесь, в пределах грязной комнатки, чтобы никто не узнал. Никто и никогда. *** Когда Рогозина очнулась – до этого она всё-таки потеряла сознание, – всё закончилось. Ей было дурно – хотелось вывернуть наизнанку кожу, смыть с себя всю эту грязь, утопить смутные клочки воспоминаний. Под веками блестели обрывки ярких пятен – совсем как в детстве, когда долго смотришь на яркую лампочку. Кружилась голова, болели виски, будто сжатые горячими тисками. Хотелось пить, её душила жажда. Она медленно открыла глаза. Дышать было трудно – воздух был тяжёл и холоден. Руки и ноги были крепко перемотаны скотчем… За окном смеркалось, темнота медленно ползла по земле, проникая в мысли, заставляя невольно вспоминать жуткие подробности последних полутора суток. Взгляд… Кто-то смотрел на неё из темноты. Рогозина повернула голову и наткнулась на взгляд Олега. «Почему Пушка называет его только Олегом?..». Он смотрел на неё самоуверенно, нагло, жёстко. Женщина отвернулась, кажется, на долю секунды потеряла сознание. Олег резко оторвал скотч с её лица. - Молчи! Есть интонации, которые говорят лучше слов. Рогозина не расслышала, что ей сказал преступник, но ясно поняла – стоит молчать. Олег поднёс к её губам бутылку с мутной водой. - Пей, давай пей, - прошептал он, вглядываясь в лицо пленницы. Из другого угла комнаты донёсся протяжный храп. Рогозина рефлекторно дёрнулась. – Он спит… Женщина сделала несколько глотков и благодарно кивнула. В голове немного прояснилось, в сознании уже не вспыхивали моменты прикосновений, слов, фраз…Олег чуть ли не силой впихнул в Рогозину кусок хлеба, крепко придерживая её голову свободной рукой. - Ешь, ешь, - повторял он, рассматривая в полумраке черты её лица. – Ешь, Галенька, ешь… Рогозина проглотила кусочек чёрствого хлеба. Облизнула пересохшие губы, нервно сглотнула. «Только стокгольмского синдрома мне не хватало…» - скользнула мысль, но даже не успела отпечататься в сознании. Олег снова заклеил ей губы скотчем и осторожно провёл рукой по растрёпанным волосам. Она напрягла пальцы, напряженно выдохнула. Мысли всё ещё играли в прятки в мутном бледно-зелёном свете. Ниточки трезвых мыслей тонули в хрустале сознания. - Отдыхай… - последнее, что услышала Рогозина, прежде чем снова впасть в беспокойный сон.