Darkness

*****

Ночной Лондон. Его прохладный воздух был пропитан свежестью, которая чувствуется только в ночное или утреннее время суток. Темно-синее полотно неба было усыпано яркими звездами, украшающими собой небосвод, словно драгоценные камни, на улице – ни души, кроме двух мужчин, не спеша идущих по тротуару и разговаривающих о насущной ерунде. – …тогда я подумал, что он, должно быть, шутит, – Джон улыбнулся, вспоминая, как Шепард заставлял его переносить диван из одной части гостиной в другую за неимением тяжелых штанг в доме детектива. Шерлок улыбнулся в ответ, также вспоминая, с каким выражением лица Джон двигал этот самый злосчастный диван, сокрушаясь на Уильяма всеми недобрыми словами, которые мог предоставить английский язык. А затем перешел на пушту, который знал на уровне нескольких вызубренных слов, значение которых даже толком не понимал, надеясь, что это что-то действительно обидное. А позже в ход пошли все языки, которые доктор так или иначе слышал за все время, проведенное на войне в Афганистане. И даже детектив должен был признать, что Джон виртуозно владел тем небольшим набором слов и фраз, который запомнил и произносил практически без английского акцента. Холмс лишь покачал головой, продолжая улыбаться теплой улыбкой своему светловолосому собеседнику, который увлеченно что-то рассказывал, смеясь звонким смехом, разносящимся эхом по безлюдной ночной улице. Что же он говорил? Неважно, Шерлок давно перестал улавливать ту тонкую незримую нить, которая связывала собой все эти небольшие истории и рассказы, полностью переключив свое пристальное внимание на тонкие чуть влажные губы, лазурные глаза, мерцающие в золотистом свете уличных фонарей, и короткие волосы соломенного цвета. Или спелой пшеницы, мысли о которой возрождали детские воспоминания о пшеничном поле и светло-голубом безоблачном небе. У Джона глаза были цвета неба, словно от него специально откололи идеальные по цвету и форме кусочки. Они всегда смотрели внимательно, словно видели намного больше, чем кажется. Шерлок часто говорил: «Вы видите, но не наблюдаете». Шерлок видел, что доктор именно наблюдал за окружающим его миром, людьми, и за ним самим. Видел в нем то, чего никто никогда не видел – живого человека. Однажды кто-то сказал: «Ты – машина», и все остальные считали также, слепо доверяя чужому мнению и оценке, но Джон за столь короткое время разглядел то, что было сокрыто от посторонних глаз в самой глубине, под толстым слоем тьмы, отрешенности и нелюдимости – хрупкую душу, которая отчаянно желала быть не просто кому-то нужной, но и любимой. Джон остановился возле перекрестка, продолжая улыбаться, и молча смотрел на брюнета, утопая в его внимательном взгляде дымчатых миндалевидных глаз. Шерлок говорил, что если долго смотреть на пасмурное небо, то можно дождаться дождя, который в это время года лил, не переставая. Ватсон думал, что если долго смотреть в эти глаза цвета пасмурного неба, то можно влюбиться, окончательно потеряв голову. Удары сердца гулко отдавались в висках, пока мужчины играли в «гляделки», не решаясь что-либо сказать, нарушить хрупкую тишину и момент, когда можно было действительно раствориться в прохладном воздухе или растаять под внимательным взглядом того, кто стоит напротив. Джон говорил: «Земля вертится вокруг Солнца». Холмс качал головой, думая, что это неважно и что его жизнь теперь вертится вокруг самого Джона. Шерлок говорил, что сантименты и чувства – самая губительная вещь не только для ума, но и для самого человека. Ватсон кивал в ответ, думая, что эта самая «губительная вещь» когда-нибудь его действительно погубит. – Шерлок, – улыбка исчезла с губ, пока Джон продолжал стоять возле перекрестка. – Я боюсь. – Чего? – Того, что будет дальше. Я, если мы поймем как это сделать, превращусь в оборотня, отправлюсь на войну с вампирами, рискуя не оставить после себя даже обрывки воспоминаний. Холмс вздохнул, продолжая прожигать Джона изучающим взглядом пепельных глаз и жалея, что вся его уверенность растаяла, словно пломбир на жарком июльском солнце. Он хотел сказать, что Джону совершенно нечего бояться, что он не позволит ни одному существу причинить ему боль, но вместо этого с губ сорвалось: – Я тоже. И он действительно боялся не оставить после себя ничего, кроме скупых статей в газетах за полтора столетия, да нескольких фотографий, сделанных много лет назад, кроме тех же газетных фото. Вздохнув, Джон сделал несколько шагов, переходя дорогу, и снова остановился, задумчиво глядя на ночное небо. – Слушай, я должен тебе кое-что сказать. Я… – начал он, но указательный палец мягко прижался к его губам, призывая к молчанию, пока Шерлок смотрел на него также сосредоточенно и задумчиво, как и он только что смотрел на ночной небосвод. – Знаю. – З-знаешь?.. – Это очевидно, – чуть усмехнувшись, сказал Холмс, очерчивая контур нижней губы. – Песню сердца ничто не способно скрыть, особенно если знать, как она звучит. Ловкие пальцы расстегнули молнию на куртке, и ладонь детектива легла там, где сердце Джона отбивало свой сумасшедший ритм, грозя вот-вот вырваться наружу от прикосновения теплой ладони к тонкой ткани рубашки. Его внимательный взгляд стал понимающим и ласковым, и скользил по лицу, иногда на мгновения замирая на притягательных и желанных губах. Сердце под ладонью продолжало гулко стучать, заставляя доктора краснеть и мечтать хоть немного утихомирить этот стук, который, казалось, было слышно во всей округе. Но Шерлок лишь прикрыл глаза, считая про себя удары и улыбаясь уголками губ. Шерлок говорил, что химия любви проста, но разрушительна. И сейчас он чувствовал, как внутри него разрываются все семь октиллионов атомов, каждая крошечная молекула и каждая клеточка его тела, сгорая от легкого, почти невесомого прикосновения к обжигающей коже, жар которой чувствовался даже сквозь плотную ткань одежды. Затем он взял в руку ладонь Джона, приложив ее к своей груди, в которой не менее оглушительно и быстро билось его собственное сердце. «…если знать, как она звучит», – он судил по своей собственной мелодии сердца, которая неутомимо звучала с момента их самой первой встречи, и он точно знал, что это беспощадное чувство коснулось его самого, разом обрушив тысячи давно забытых чувств, ощущений и эмоций, вытеснивших собой холодную и равнодушную логику. Джон лишь пораженно смотрел на Шерлока, глаза которого по-прежнему были прикрыты, а на губах блуждала бездумная полуулыбка. Прижав свою ладонь к груди детектива сильнее и приподнявшись на носочках, он мягко коснулся улыбающихся губ своими, чувствуя приятное тепло и мягкость, запах цитрусового одеколона и молока, вперемешку с ароматом зеленых яблок и корицы. Шерлок замер, чуть вздрогнув, но ответил на поцелуй, прижав к себе доктора одной рукой за талию, а второй – за шею, изучая губами каждую клеточку других губ, запоминая все детали и сохраняя их в своих Чертогах. Не спеша изучая новые владения, скользя по ним губами и проводя языком, он получал в награду сбивчивое дыхание и приглушенные стоны, то и дело срывающиеся с заалевших губ. Воздуха в легких хватило решительно ненадолго, и они, почти задыхаясь от нехватки кислорода, несколько мгновений смотрели друг на друга, тяжело дыша и пытаясь привести сбившееся дыхание в норму. Джон не мог сдержать улыбки, Шерлок не мог не улыбнуться в ответ, чувствуя непривычную легкость, следом за которой последовало возбуждение и желание. – Я так и не сказал, – детектив вздохнул, обхватив лицо Джона ладонями и пристально глядя ему в глаза. – Я тоже тебя люблю. Если бы Земля в эту секунду остановила свой ход или сошла с орбиты, если бы Луна раскололась на несколько кусков или Лондон ушел под воды Атлантического океана, Джон бы этого даже не заметил, без остатка растворяясь под взглядом пепельных глаз и этих четырех словах, сказанных тихим, низким и глубоким голосом. Он звучал в голове, словно мантра, не переставая и разгоняя незнакомое чувство по венам, словно наркотик, попадающий вместе с кровью точно в сердце. Он хотел что-то сказать, набор слов или букв, но все это застряло комом в горле, и едва ли выразило все то, что он сейчас испытывал к этому удивительному и невозможному человеку. Вместо лишних и пустых слов Джон снова прильнул к пухлым губам, увлекая Шерлока в очередной поцелуй, которым он хотел показать все свои чувства, вложить в него все несказанные вслух слова и, слыша тихое рычание вперемешку с глухим стоном, он понял, что шел в верном направлении. Не помня, как именно они добрались до Бейкер-стрит, поднялись по лестнице до верхней спальни и не попались на глаза бдительному Шепарду, они увлеченно снимали друг с друга лишнюю одежду, не разрывая объятий и поцелуя, который длился уже несколько бесконечно долгих минут. Оставляя поцелуи-укусы на мягкой загорелой шее, Шерлок быстрыми движениями пытался избавить Джона от довольно узких светлых джинсов, борясь с пряжкой ремня, которая, в конце концов, поддалась под яростным напором ловких пальцев. Отбросив светлую материю в сторону, Холмс прижал к себе стройное тело доктора, снова углубляя поцелуй и скользя ладонями по гладкой спине, получая в ответ почти нетерпеливые стоны и вздохи, сопровождающиеся бесконтрольными движениями бедер. Посадив Джона к себе на колени и прикасаясь губами к паутинке шрама на ключице, Шерлок осторожно просунул ладонь через боксеры, обхватив возбужденный твердый член и проведя пальцем по головке, чувствуя влажную проступающую смазку и слыша сдавленный стон, вырвавшийся с покрасневших тонких губ. Ватсон часто дышал, сжимая пальцами мягкую черную простыню и чувствуя жар, распространяющийся по всему телу и переплетающийся со сладостной истомой. Жгучий коктейль растекался по венам, вызывая ощущения на грани наслаждения и боли – слишком сильно, слишком много, слишком жарко… «Что-то не так», – подумал Джон, чувствуя, как приятное чувство постепенно превращается в боль, которая затмевала собой все происходящее. – Как же вовремя… – сдавленно прошептал Шерлок, отстраняясь и внимательно глядя на Джона. – Ты меня слышишь? Хорошо, мы… Черт, прошу, потерпи. Холмс спрыгнул с постели, подхватив свои брюки и рубашку с пола, и выскочил из спальни, позвав Уилла и одевшись, а затем поспешил одеть и самого Джона, попутно пытаясь успокоить его, пока на того накатывала паника. Шепард влетел в спальню, словно ураган и, сыпля различными указаниями для Холмса, взял доктора на руки, неся его в просторную гостиную, в которой Шерлок уже сдвигал мебель, освобождая максимально большую площадь. – Ч-что… происходит? – Видимо, наш гений все-таки выпустил «волчонка из табакерки», – отозвался Уилл, кружась вокруг Джона, как заведенная юла. – Шерлок, морфий. – М-морфий? – Будет чертовски больно, мой друг. Холмс предусмотрел все возможное, это должно будет помочь, но сильно не рассчитывай на обезболивающий эффект. – Джон? – Шерлок сидел рядом на полу, держа в руках металлический шприц с морфием. – Мне жаль что… что все это происходит сейчас, так «вовремя». Ничего не бойся, я буду рядом, идет? – Идет, – прошептал Джон, слабо улыбнувшись и чувствуя, как кости словно начинает выламывать изнутри, а мышцы разрываются, не выдерживая натиска. Раздался крик, громкий и оглушительный, и доктор, рухнув на пол, начал хватать губами воздух. – Началось…

*****