Игры разума

Тишина. Долгожданная, неподвижная, непонятная тишина. Когда еще побудешь дома в полном одиночестве? Так что поначалу я даже обрадовалась. Сметаю переливающиеся кусочки на совок. Они даже светятся! На миг замираю перед ведром, а потом с усмешкой избавляюсь от этой ненужной перламутровой дряни. Обойдемся! Пытаюсь приготовить себе что-нибудь на ужин, но все просто валится из рук. Голова кружится, а тело покрывается липким холодным потом. Черт! Отдергиваю руку, понимая, что чуть не полоснула себе ножом по пальцу. Что я делаю? Все как будто в тумане. Что же такое? Что вообще происходит? Такое странное, странное предчувствие… Наматываю круги по дому, натыкаюсь на углы, пока мир вокруг не начинает кружиться, отдаваясь странным опустошением на душе. Все плохо. Почему же так все плохо? Сколько это продолжается? Час? Два? Или больше? Я не знаю. И еще мне холодно. Как будто тысячей ледяных иголочек внезапно наваливается простуда. Горячая вода согревает тело, душевую кабину заполняет клубящийся пар, струйки до упора горячего душа обжигают кожу. Вода ненадолго расставляет все на свои места, проясняет мысли. Я добредаю до дивана в гостиной и неожиданно проваливаюсь во тьму и какую-то свинцовую тяжесть. Раньше я никогда не думала, что во сне человеку могут так ясно показать смерть. Я вообще как-то не видела снов. И вот… Я умерла, потому что никакой магической силы в этом мире на самом деле нет. Или я плохо о ней кричала. Раскинувшей в стороны руки, смотрящей в небо пустыми глазами, я была там, в своем сне и видела себя, но как будто со стороны... На белых губах застыла нелепая красная полоска. Рядом со мной лежит еще кто-то. А поодаль еще и еще. Много чьих-то человеческих тел. Мои руки в крови. Ветер трепет длинные волосы и разноцветные ленты. Девочки... Я знала, что все они мертвы. Я не видела, как они погибли, но почему-то догадывалась, как. Они проиграли. Я не пошла с ними, и они проиграли из-за меня. Я плавала в этом кошмаре и выла, отплевывалась и билась головой о стену, но в тоже время почему-то знала, что я вовсе не на промерзшей земле, а на мягком диване, свернулась калачиком, зарываясь лицом в теплый и пушистый плед… Я проснулась с криком, вскочила, свалилась обратно на диван и замерла. В дверь настойчиво стучались. Нет, в дверь ломились, ее трясли, словно по ту сторону находилась вооруженная группа захвата, которой не терпелось освободить захваченных в плен дома заложников. Удары, голоса, всхлипы, какие-то шорохи. За окнами темно, ничего не разберешь, кроме каких-то смутных покачивающихся теней. Я кое-как отодрала себя с дивана, мысленно проклиная этих незваных гостей. Голова болит. Слабость. И только половина одиннадцатого! Интересно, Мичиру со своей игры уже вернулась? В любом случае, у Мичиру ведь свои ключи. Еще раз стучат. Значит, не Мичиру. Ну и кому там не спится на ночь глядя? - Какого черта! – я резко распахиваю дверь и, судя по звуку удара, кажется, кому-то попадаю по лбу. И первые мгновения не могу поверить своим глазам. На пороге в полном составе красуются эти горе-сейлоры. В прямом смысле слова «горе». Усаги хлопает глазами и потирает свой бедовый ушибленный лоб. Был бы день, их бы наверняка сцапал полицейский патруль, потому что выглядят они так, словно изучали сточные канавы Токио на собственном брюхе. Измазанные ошметками склизкой грязи, в разорванной одежде, почти неузнаваемые, они стоят на пороге дома обессиленные и как будто неживые. Длинные волосы и разноцветные ленты… Мы молча смотрим друг на друга. Десять секунд, полминуты, минута... Наконец, я не выдерживаю первой: - Мы такие настоящие друзья, что вламываемся друг к другу в любое время? – я выплевываю слова по одному, по-прежнему ощущая давящий, жаркий обруч вокруг головы. – Какого черта? Чего в этот раз надо? - Харука, мы тут… мы… мы… - чумазое личико Усаги готово сморщиться в кулачок и разразиться слезами. - Вы? Вы – какие-то там борцы за какую-то справедливость. Я помню, помню... На себя-то посмотрите, ролевики несчастные! Это не мое дело, но вы хоть трезвые? Какой мир? Какая справедливость? Может, по-хорошему разбежимся? - Перестань, Харука. Я делаю попытку закрыть перед ними дверь. - Пожалуйста… Они действительно отвратительно выглядят. Но мне их не жалко. Пускай они катятся, откуда пришли. Я-то тут причем? Но то ли мне кажется, то ли и впрямь у них в глазах блестят слезы? Они расступаются, и я вижу Мамору. Впервые с того дня, когда я узнала про него и Усаги. Он избегает смотреть мне в глаза, да и мне этого больше не надо. На нем дурацкий длинный плащ и перчатки, когда-то белого цвета. Он подходит ближе, слегка прихрамывая, подволакивая ногу. Сутулится под неожиданной тяжестью. Он держит кого-то на руках, и потускневший аквамарин распущенных волос стекает волной поверх его локтя. Только спустя мгновение я с ужасом понимаю, что это Мичиру. Истекающая кровью сломанная кукла. Дальше все смутно. Кажется, я выхватила у них Мичиру, а перед ними закрыла дверь. Или нет, по-моему, Мамору донес ее до дивана в гостиной, а потом я их всех выгнала. Или еще как-то было? Не помню. Какая разница? Я опускаюсь на колени перед диваном и пытаюсь нащупать пульс. Я смотрю на нее и вспоминаю ее отчаявшиеся, застывшие, сумасшедшие от постоянной боли глаза. Мичиру... Беспомощный, безнадежный взгляд. И как дрожали ее руки, когда я раз за разом отталкивала ее. И как она побледнела, когда увидела меня после тех гастролей. И как она постоянно уходила в тень, лишний раз боясь побеспокоить, помешать, только бы просто остаться со мной рядом. Как я специально делала все, чтобы она не выдержала, сорвалась и, наконец, выгнала меня. И как... я ни разу не поцеловала ее. Сколько я просидела так, держа ее за руку? В дверь стучали опять, мягко, осторожно, но настойчиво, и этот звук внезапно в тишине мне показался грохотом. С порога на меня глядела одна из подружек Усаги, такая стриженая кроткая девочка с умными глазами. Я ее плохо помнила. В голове вертелось только то, что она все время больше молчала, никогда не участвовала в перепалках. С ней рядом усталая женщина с чемоданчиком. Они очень похожи с этой девочкой. Как же ее зовут? Вечно забываю. - Харука, - говорит она тихо и твердо, глядя в глаза, - это моя мама. Она врач. Позволь нам помочь. Я делаю шаг в сторону и даю им пройти в дом. В доме душно, я распахиваю настежь все окна. От яркого света у нее слезятся глаза, я задергиваю шторы. Мичиру мечется на влажной от пота постели, я переодеваю ее в свежее сухое белье, меняю простыни и укладываю удобнее. Боюсь заснуть ночью, вдруг ей станет хуже?.. Она третий день горячая, словно печка, жаропонижающие действуют плохо. Приходя в себя, она хрипло просит пить, и я приношу ей холодной, почти ледяной воды, даю напиться, поддерживая под затылок. Она совсем ничего не ест. Она запретила мне вызвать врачей, чтобы у девочек не было проблем с полицией. После занятий забегает Ами и помогает мне с перевязками. Одна бы я точно не справилась. Потом становится немного легче. Температура медленно отступает, но Мичиру все еще очень слаба. Я кормлю ее бульоном с ложечки, на руках несу в душ и бережно обмываю мягкой губкой запекшиеся порезы и ссадины. Неумело и осторожно мою и расчесываю ее густые волосы. Злюсь на себя, когда она зажимается и вздрагивает от моих прикосновений. Ей все еще больно, но она терпит эту боль молча. В один прекрасный день мать Ами аккуратно снимает швы с зашитой раны. Чувство стыда пополам с нежностью, жалостью, заботой рвет мое сердце на части. Когда мне надо отлучиться по делам или за продуктами – тревога за нее разъедает меня изнутри. Я думаю, что она может упасть, если захочет подняться с постели, а рядом никого не окажется, чтобы помочь. И я в панике бегом возвращаюсь обратно. Постепенно мы начинаем разговаривать. Не так, как раньше, когда я отделывалась скупыми «да» или «нет» и простыми кивками головой, избегая ее внимательных синих глаз. Мичиру рассказывает о музыке, о картинах, и я вдруг осознаю, что она замолкает и настороженным зверьком смотрит на меня, когда разговор случайно начинает касаться нашей с ней прошлой жизни. Она похоронила свою боль глубоко внутри, но вот она вызрела, как нарыв, и теперь готова лопнуть. Я смотрю на нее и сознаю, как ей плохо. Я тону в ее боли по самое горло и впервые не знаю, что мне делать, как жить рядом с этой чужой бедой дальше. Мне самой становится плохо. Плохо оттого, что все последнее время рядом с ней был кто-то чужой, а не ее любимая девушка. Ее Харука Тено, гонщица, свободолюбивая ветреная пацанка со сбитыми костяшками пальцев и короткой непослушной шевелюрой. А что я? Я ведь совсем другая. Поправляю длинную белокурую прядь своих волос, завожу ее за ухо. - Ты ее очень любила? Она вздрагивает, будто от пощечины. А я опять ругаю себя последними словами, понимая, что сморозила очередную глупость. Ей и так несладко. Зачем же бередить душу еще сильнее? - Прости, - я смущаюсь, но она кладет свою руку поверх моей. - Все... нормально. Поговори со мной немного о ней? Пожалуйста… И я окунаюсь в свое забытое прошлое.