Ты не останешься один

Red - Hold me now _______________________________________________________________       Моника, внимательно наблюдавшая за Томом весь разговор, вовремя успела подскочить к нему и приобнять, когда тот поднялся с кресла. В исхудавшем лице не было ни кровинки, и пол явно казался ему похожим на зыбучие пески. Он смотрел перед собой, ничего вокруг не замечая, и девушке пришлось свободной рукой легонько похлопать его по щеке, повернув к себе его лицо, прежде чем тот перевел на нее уже более осмысленный взгляд светлых глаз, в которых плескалась немыслимая смесь эмоций. - Мама, мы спустимся позже, пожалуйста, поставь пока чайник.       В своей комнате Моника усадила Тома на мягкое персиковое кресло, стоявшее в углу у окна, и присела напротив на корточки, взяв в руки его ледяные ладони.       После всего произошедшего она всерьез переживала за его психику. Единственное, что было заметным уже сейчас - полнейшее нервное истощение, и Вуд искренне надеялась, что этим все ограничится. И теперь она смотрела на его бледное лицо, грела подрагивающие пальцы, видела глубокие тени, залегшие под глазами, и разрывалась между двумя одинаково здравыми стремлениями собственной души. Одна половина говорила о том, что сейчас Тому лучше побыть одному и осознать все сказанное. Вторая половина не хотела его оставлять, убежденная в необходимости поддержки.       Но потом Моника вспомнила прошедший месяц. Она так боялась за Тома, что не позволяла ему оставаться со своими мыслями наедине, и вертелась вокруг как юла. Не была ли она слишком назойлива со своей заботой и состраданием? Она ни разу не задумывалась об этом. О том, что Хиддлстон всегда оставался настоящим мужчиной, и излишнее сочувствие, граничащее с жалостью, могло быть для него нестерпимым, ясно ставя акцент на его бесполезность и беспомощность. Но было ли своевременным предоставлять ему справляться самому именно в этот момент?       Да. Потому что эти мысли не были плохими. Придавливающими к земле, убивающими веру в светлое будущее. Нет. Они были ошеломительными, невероятными, требующими окончательного понимания, но не плохими.       И она отпустила. Поднялась, на мгновенье положила руки ему на плечи и легко поцеловала в лоб. - Мы будем внизу. Приходи, если захочешь чаю.       И вышла из комнаты, бесшумно закрыв за собой дверь.

***

      На кухне было тихо. Теплый свет от хрустальной лампы разливался по отделанному дубом гарнитуру, беленым доскам пола и добротному, широкому столу, стоявшему в центре, за которым сидела вся семья.       Первую минуту в комнате царила тишина. Моника наливала себе чай, не глядя по сторонам, а отец с матерью терпеливо ждали. Наконец она отпила из чашки и глубоко вздохнула. - Он придет позже, я думаю... - и атмосфера за столом заметно разрядилась. - Ему нужно время. - Знаешь, милая, я была так занята последние дни, что не успела нарядить рождественское дерево до конца, только гирлянды повесила, - Изабелла Вуд плавно вела разговор, согревая дочь своим спокойствием. - Не могли бы вы украсить хотя бы часть до ужина? - Я... Да, - Моника вздрогнула, задумавшись, и заметалась взглядом по двум уверенным, почти расслабленным лицам. - Конечно. - Я достану игрушки, - мистер Вуд слегка улыбнулся, глядя ей в глаза. - Но помогать не стану, уж извольте, мне нужно отправить документы. - Я... - девушка все никак не могла подобрать слов, наконец всецело, полно осознавая ту всеобъемлющую поддержку, которую получила. И, бросив эти попытки, она просто налегла на стол, раскидывая руки, и, протянув их, накрыла ладони родителей. - Спасибо вам! Спасибо!       И улыбнулась. Широко, искренне, светло и открыто.

***

      Гигантская датская пихта гордо возвышалась в углу между широким камином из светлого камня и большим окном в просторной гостиной, отделанной в английском стиле. Белые пухлые диваны, изысканные обои цвета шампань, толстый мягкий ковер на полу под цвет стен, пышная люстра под высоким потолком, сверкающая хрусталем. И посреди всего этого великолепия, растерянно озираясь, стоял Том, прижимавший к груди огромную позвякивающую коробку. - Тааак, - довольно протянула Моника и оценивающе посмотрела вверх.       Пихта была выше ее разве что не в два раза. У самого подножия пушистой зеленой горы возникла широкая добротная табуретка. Для предстоящей атаки было почти все готово. Почти.       Она уселась прямо на ковер, приглашающе похлопав рядом с собой. Том сел, осторожно поставив коробку, и Моника сняла украшенную серебристыми снежинками синюю крышку.       Через несколько минут все внутренние блоки лежали перед ними. Просто красивая коробка оказалась хорошо продуманным контейнером для хранения елочных игрушек. Ячейки из прочного светлого картона с мягкой ватной начинкой надежно хранили шары, сверкающие зеркальными блестками и матовые, расписанные укрытыми снегом домиками и деревьями, мягко мерцающие звезды, золотые и перламутровые, забавных, сшитых вручную, снеговиков, хрупких стеклянных ангелочков с искрящимися крохотными шариками в руках, ажурные волшебные снежинки, переливающиеся серебром, и ярко раскрашенных деревянных лошадок-качалок. Том зачарованно рассматривал всю эту разноцветную красоту, чувствуя, как очень медленно и боязливо где-то глубоко внутри расцветает неимоверно прекрасное, непередаваемое ощущение родом из детства - ощущение праздника.       Девушка бережно обняла пальцами большой прозрачный шар из бесцветного стекла с искусственным снегом и крошечной елочкой внутри. Игрушка выглядела старой: стекло замутилось, посеребренная верхушка потемнела, но среди игрушек явно не было случайных вещей. - Да, я понимаю, выглядит не очень, - Моника слегка улыбнулась, отвечая на его невысказанные мысли. - Но это одно из самых ценных наших украшений. Этот шар был единственной игрушкой, которая чудом уцелела в доме моего дедушки после землетрясения. Мистер Мэтью Вуд пустился в дальнее путешествие не просто так. Ты слышал про землетрясение в Сан-Франциско в тысяча девятьсот шестом году, Том? - Оно случилось ранним утром, - Изабелла подошла бесшумно и опустилась рядом на табуретку, не отрывая взгляда от шара в руках дочери. - Многие лишились крыши над головой в тот день, но вовсе не из-за толчков. Страховка, - горькая усмешка скривила губы миссис Вуд. - Дома не были застрахованы от землетрясения, а вот от пожара - да. И люди поджигали собственные жилища, как-то не задумавшись о том, что огонь может перекинуться не только на уцелевшие дома, но и на банки, которые должны были возместить им потери. Отец моего мужа потерял тогда все: дом, деньги, небольшой магазинчик с игрушками. И жену. Последнее и стало причиной переезда. Мэтт не любит говорить об этом... Но эта игрушка безумно дорога всей нашей семье, будьте аккуратны, милые, - и, стряхнув легким движением с плеч грустные воспоминания, женщина поднялась, откинув назад длинные волосы, и улыбнулась. - Вообще, я пришла сообщить, что ужин скоро будет готов, мои хорошие, потерпите еще немного.       А Том, так и не выдавивший из себя ни слова, лишь проводил ее взглядом. Эта удивительная семья, неведомо за какие заслуги появившаяся в его жизни, не была похожа ни на одну из тех, в которых ему приходилось бывать. Откровенная роскошь трехэтажного дома, которая поразила даже его, в свое время привыкшего к более чем высокому уровню жизни, сочеталась с удивительным ощущением уюта, которым дышал каждый уголок. Он понял сразу, от кого Монике досталось потрясающее умение создавать кажущееся совершенно естественным чувство комфорта рядом с ней. Ее мать, возникавшая всегда внезапно и вставлявшая между делом свои тонкие замечания, расточала тепло подобно натопленному камину и попросту испаряла малейшее ощущение неловкости.       И Том согревался. Отходило закаменевшее от непосильного напряжения сердце, отзываясь ноющей болью, откуда-то из глубины поднималась горячая волна, затапливающая все существо. Мысли о собственной семье - подальше, поглубже, не сметь думать - нельзя. В истерзанной душе оттаивала тоска по родным и жгучая, сдавливающая горло благодарность. А слов, которые бы могли все это выразить - не было.       Он не мог сказать почти ничего, кроме раздражающе мало отражающих суть произошедшего многочисленных "спасибо", когда наконец спустился вниз, невероятным усилием воли заставив себя подняться из кресла, в котором его вдруг тяжелым коконом укутала давящая усталость. И нет, он так и не смог до конца осознать масштабы последствий знакомства с Мэттом Вудом-младшим. Он ощущал себя плавающим в каком-то тумане. Он еще не выплыл. Но уже не тонул. Увидел огонек, зажегшийся перед ним, и сделал первый, неловкий шаг к нему. Шаг обратно к свету. - Том, дай мне, пожалуйста, вооон ту золотую звезду, - Моника рывком переделала хвост, убрав лезшие в глаза выбившиеся пряди, и отвернулась от дерева.       Она выглядела совсем по-домашнему: белая кофта с длинным рукавом из плотной мягкой ткани, из почти такой же, только розоватого оттенка - штаны, толстые пушистые носки, растрепанный хвост и полное отсутствие косметики. Она требовательно протянула руку за новым украшением, основательно умаявшись и уже добравшись до верхней половины пихты. Шальная пылинка защекотала нос, и Вуд вдруг громко чихнула, едва успев свернуть все свои повелительные жесты и закрыв нижнюю часть лица ладонями: - Ой, прости, это все пыль, и откуда только она здесь взялась... - Будь здорова, - и что-то в его голосе заставило ее на него посмотреть.       Том улыбался. Улыбался, глядя на нее, светлую, искреннюю, настоящую, забавно сморщившую нос и украшающую рождественское дерево для праздника, до которого он и не надеялся дожить. Впервые за эти месяцы улыбался по-настоящему.       И Моника это увидела. Увидела эту долгожданную улыбку, ради которой она так много отдала, так много сделала, ради которой жила последние недели. Улыбку искреннюю, не натянутую, не вынужденную, а осветившую осунувшееся лицо и измученную душу, улыбку, снова зажегшую пока еще робкие искры в серых глазах.       Издав какой-то сдавленный гортанный звук, она соскочила с табуретки, едва ее не опрокинув, и кинулась к нему на шею. Обхватила, прижалась так сильно, как могла, упрятав нос куда-то в обтянутое крупной вязью синего свитера плечо. И почувствовала, как его руки крепко прижали в ответ, а волосы на макушке защекотало теплое дыхание. - Солнце мое... - кажется, они сказали это одновременно.       Моника чуть отстранилась, не расцепляя рук и глядя Тому в глаза. Ей казалось, что внутри нее возник огромный воздушный шар, заставлявший немилосердно щипать в глазах, а губы расплываться в неудержимой улыбке. - Теперь ты видишь свет, - она не спрашивала, а утверждала. - Теперь ты видишь.       И рассмеялась, снова обнимая, почти запрыгивая и не замечая, как текут по щекам счастливые слезы.