Ты не останешься один

Abel Korzeniowski - Everyone Likes Oranges _______________________________________________________       Оглушительная, звенящая тишина, поглотившая неистовый вой разбушевавшегося ветра. Ни звука. Ни веселых мигающих огней соседнего дома, рано украшенного к Рождеству. Никого, ничего. Только лицо.       Единственно любимое, тонкое, прекрасное. Изнуренное, бледное, осунувшееся. Пустые, запавшие карие глаза с глубокими тенями под ними, сжатые в жесткую линию и покрытые темной помадой губы.       Он не мог вымолвить ни слова. Не мог назвать ее имени. Просто стоял и смотрел.       А Моника смотрела на него. Не в глаза, правда, но смотрела и видела.       Сейчас на нем не было маски успешности, уверенности, достойного спокойствия. На Letters Live она встретила совсем другого человека. Не этого. Смертельно уставшего, потерянного, разбитого.       Серые глаза будто выцвели, потеряли блеск и цвет. Грим больше не скрывал черноту под ними, морщины обозначились резче, исчертив высокий лоб. На висках волосы были уже не русые, с заметной при дневном свете рыжиной, а почти полностью седые. За тот год, что они не виделись, Том будто постарел лет на десять и выглядел тяжело больным.       Она думала, что, увидев его, будет чувствовать злость. Ненависть. Что ей захочется ударить его, накричать, сделать больно. Так же больно, как сделал ей он. Но было похоже, что за это время она, усердно убеждая себя в том, что он расчетливый мерзавец, совершенно забыла когда-то абсолютно очевидную вещь: Том Хиддлстон никогда не был подлецом. Она забыла его настоящего, нарисовав себе совершенно другой образ, и сейчас ей было сильно не по себе.       Моника не готова была увидеть его такого – сломленного. Не готова была увидеть отпечаток затаенной, непрекращающейся боли на его лице. Она оставила за собой привилегию страдать и эгоистично полагала, что только она из них двоих имеет на это право. Она не хотела верить Диане, потому что была твердо убеждена: это был его выбор. Выбор, который она, заковав в цепи рвущуюся к нему душу, позволила ему сделать. Но теперь пазл не складывался. Рассыпался пеплом, опадая к ее ногам. - Можно мне войти? – вышло совсем не так уверенно и равнодушно, как Вуд хотелось бы. - Д-да, - Том поспешно отшатнулся в сторону. – Да, конечно.       Он бросился кипятить чайник. Моника не стала отказываться – ей нужно было время, чтобы собраться с мыслями, которые пришли в полный хаос. Она уселась на стул и принялась молча наблюдать за метаниями Хиддлстона. Тот, почти уронив, но удержав в последний момент чайник, трясущимися руками наливал заварку и разбавлял ее водой. Едва справившись с чашкой Моники и как-то умудрившись не расплескать кипяток, он счел за лучшее обойтись без чая. Вернув на место заварник, он сел напротив, сцепив дрожащие пальцы в замок и уткнулся взглядом в стол. Часы на стене пробили четверть девятого. - Завтра утром The Daily Telegraph опубликует огромную статью про твое заключение в доме Андерсона, - слова Вуд тяжело упали в повисшей тишине.       Том вздрогнул и поднял на нее взгляд. - Там будет информация о твоем появлении в моем доме, история с Сарой в совершенно неправдоподобном свете и подробный рассказ о твоем... плене, - Моника слегка запнулась на последнем слове, с трудом его выговорив. – Скотт предоставил все сведения. - Он звонил мне, - хрипло произнес Хиддлстон, глядя на нее. Та старательно избегала смотреть ему в глаза. – Несколько минут назад. Сказал, что разрушит мою жизнь. - Сволочь, - руки Моники, относительно спокойно лежавшие на столе, сжались в кулаки. – Не ему распоряжаться твоей жизнью. - Тебе, - тихо сказал Том, и Вуд наконец встретилась с ним взглядом. – Тебе ею распоряжаться. Моя жизнь принадлежит тебе.       Его слова не сразу достигли ее разума, потому что они впервые за вечер посмотрели друг другу в глаза. Воздух в легких сжался и выгорел. Его глаза. Его. Она наконец поняла в полной мере, что он живой здесь, рядом. Впервые за долгие, долгие месяцы. Как же хотелось его ненавидеть. Как же хотелось.       Но получалось ненавидеть только себя за непреодолимое желание обнять и прижаться всем телом.       Но он бросил ее. Бросил! - Не мели чепуху, - в ее голосе прозвучало неприкрытое раздражение. – Ты ничего мне не должен. Я приехала не для того, чтобы обсуждать прошлое. Мы должны выступить на одном из утренних шоу, чтобы опередить газету и сплетни.       Моника не смогла больше сидеть на месте – запас напускного хладнокровия подходил к концу. Она совершенно неподобающим образом выскочила в гостиную и зашагала из угла в угол. Хиддлстон, вышедший следом, опустился на диван напротив нее, нервно расхаживающей по комнате, и спрятал лицо в ладонях. Его заметно потряхивало. С минуту они оба молчали. - Я не стану ни о чем говорить прессе. - Если ты не сделаешь этого, твоя жизнь превратится в ад, - Вуд от неожиданности споткнулась и замерла как вкопанная, уставившись на него. - Будут атаковать каждый раз, когда ты будешь появляться на людях, предполагать подробности, придумывать их и постоянно, постоянно спрашивать тебя, интересоваться, потому что с завтрашнего утра всему миру будет невыносимо любопытно узнать подробности твоих мучений. Тебе не дадут покоя. Мне не дадут покоя. - А, - мужчина внезапно горько хмыкнул, проведя рукой по волосам и натянув кривую улыбку на бледное безучастное лицо, - с этого и надо было начинать. Мало ли, я успел бы подумать, что тебе есть до меня какое-то дело, - он поднялся на ноги и подошел к окну, глядя на унылую серую пелену дождя. - Ты! - от ощутимого толчка его качнуло в сторону и развернуло. - Ты! - Моника толкнула его в грудь, теперь уже двумя руками, глядя на него расширившимися горящими глазами. - Какая же ты гадина! - на щеках у нее выступили алые пятна. - Ты смеешь говорить мне подобные вещи! Ты бы хоть раз позвонил после больницы! А если не хватало духу позвонить, то всего лишь одно смс, одно смс, Том, и этого было бы достаточно, чтобы я просто знала: тебе не совсем плевать на меня! - Мне плевать? Мне?! - он изменился в лице, подступая ближе. Тонкие ноздри гневно раздувались. - Ты бросила меня в больнице, обвинив во всем, что случилось! И я еще должен был отписаться, что каким-то чудом не сдох там, а выжил и даже относительно успешно прошел реабилитацию?       Моника, раскрасневшаяся, злая как черт, уже открывшая было рот, чтобы ответить, поперхнулась воздухом. То, что он говорил, звучало совершенно нелепо. Ей вдруг вспомнились слова матери Тома о произошедшей огромной ошибке. - Но я ни в чем тебя не обвиняла, - она даже забыла вернуть равнодушное выражение или хотя бы раздражение на свое лицо, растерянно глядя на Хиддлстона. - С чего ты взял? - С чего я взял? Ах, с чего я взял... - он резко развернулся и ринулся из гостиной по лестнице куда-то наверх.       Оттуда послышался явственный звук разбившегося стекла. Моника зябко передернула плечами и двинулась туда же. Откуда-то из дальних уголков ее души выползало удушающе жуткое предчувствие непоправимого.       Том стоял у огромного комода и один за другим вытаскивал из него ящики, с грохотом опрокидывая их содержимое прямо на пол. Опустошив последний и с силой отшвырнув его в сторону, мужчина вытащил из груды вещей потрепанную бумажку и подлетел к Монике, помахав ею у Вуд перед носом. - А это что? Это что такое?!       Вуд подавила в себе желание отшатнуться. Хиддлстон выглядел абсолютно безумным. Бледный как смерть, с растрепанными волосами и выкатившимися светлыми глазами, он стоял перед ней, сжимая побелевшими пальцами затертое письмо. Бумага, которую он совал ей, тряслась так, что ничего разобрать было невозможно - так сильно у него дрожали руки. На лице у него была написана откровенная мука. - Прочти его! - он буквально вложил письмо в ее ладонь. - Том, я... - ПРОЧТИ ЕГО! - заорал он, впившись взглядом в ее лицо. - ПРОЧТИ ВСЛУХ!       Вздрогнув, Моника опустила глаза на измятый листок в ее руке. Когда-то тот явно наполовину был залит водой, и прочитать что-то в этой части письма не представлялось возможным, но уцелевшая часть в его верхней половине заставила ее кровь похолодеть. - Ну же! Прочти это, Моника, - Том стоял напротив, неотрывно глядя ей в глаза. - Пожалуйста. - ...что это ты во всем виноват. Никогда больше не появляйся в моей жизни, и...       Моника застыла, неверяще глядя на собственные угловатые косые буквы. В сознание вдруг ворвалось тиканье настенных часов, ужасающе напоминающих те, больничные. И она вспомнила. Мир вокруг поплыл, лишаясь звуков. Внутри что-то медленно умирало, сражаясь с беспощадным осознанием. Эмоций не было, была только пустота. Она ошиблась. Она ошиблась во всем.       Год. Целый год.       Господи.       Том стоял в паре метров от нее, и она слышала его громкое, прерывистое дыхание, но боялась поднять на него глаза. Как объяснить ему свою невероятную глупость и неосознанную жестокость? Они оба виноваты. Он тоже был неправ, и неправ во многом, потому что думал… Он думал… Боже.       В голове звенело. Пульсирующий мозг отказывался принимать открывшуюся правду.       Если он когда-нибудь простит ее... Она бы не простила. Ей впервые в жизни захотелось сбежать, исчезнуть, провалиться сквозь землю, оказаться где угодно, но не в спальне Тома. - Прости меня за то, что я здесь устроил. Прости, что накричал. Я не хотел. Я согласен с каждым твоим словом обо мне, - вдруг безжизненно и обреченно заговорил Хиддлстон, опускаясь на кровать и глядя в одну точку. – Я виноват во всем, что случилось. Я разрушил твою жизнь. Я не ждал, что ты меня простишь, но там, в больнице, я надеялся хотя бы попрощаться. И услышать это от тебя. - Том, нет, - в глазах, все также остановившихся на письме, медленно, но верно набухали слезы. Осознание подбиралось к Монике все ближе, ломая последние барьеры. – Все не так.       В голове невыносимо ярко вспыхнуло воспоминание о вцепившихся в ладонь окровавленных пальцах и едва слышном, лихорадочном шепоте: "Не уходи".       Сморгнув мутную пелену, она наконец решилась перевести взгляд на мужчину. Но так и не успела ничего сказать.       Том заметил знакомые признаки приближающегося приступа слишком поздно - только когда далекий звон в ушах заполонил все пространство, оглушая и лишая чувства равновесия.       Вокруг заметались расплывчатые серые тени. Где-то вдалеке раздался ужасающе знакомый лающий смех. "Нет, только не сейчас", - с беспомощным отчаянием подумал он. – "Только не перед ней".       И провалился в темноту.

***

      По крыше барабанил дождь, стекая по стеклам машины, разбавляя повисшую в ней тишину. В ней остался Адам. В ней осталась Диана Хиддлстон. Оба знали: в доме напротив они будут лишними. Они были тылом. Надежным тылом без лишних вопросов, готовым ждать, поддерживать и прощать.       Четверть часа назад дверь дома открылась, осветив тонкую, прямую фигуру Моники и еще одну, высокую, широкоплечую - в дверном проеме. Потом закрылась, и с того момента не открывалась еще ни разу.       О`Риордан невидящим взглядом провожал бегущие по лобовому стеклу капли. Когда Вуд по обоюдному решению отправилась к дому в одиночку, он окончательно понял, что она ускользает из его рук. Он и так никогда не обладал ею в полной мере, скорее она позволяла ему быть рядом. Он очень хорошо вписался в ее четко распланированную жизнь, заботился, был рядом, не давал грустить. А она была к нему привязана, да, проводила с ним время, готовила завтраки и занималась сексом, но любила Моника Вуд не его. Им она заполняла дыру в том месте, где должно было быть сердце. Сердце, которое она отдала человеку, который ворвался в ее жизнь, падая на самое дно, который умирал у нее на руках и который бросил ее, получив все, что было нужно. По крайней мере, ему очень хотелось так думать. - Когда мой сын в больнице бредил, накаченный обезболивающими и успокоительными, он звал не меня, - негромкий голос миссис Хиддлстон раздался в салоне внезапно. - Он повторял имя Моники. Звал с таким отчаянием, которого я никогда не слышала в словах своего ребенка. Когда он пришел в себя, все ждал, что она придет к нему в палату, спрашивал каждый день. А потом как-то раз я пришла, а он лежал, отвернувшись к стене, и молчал. Сказал только, что обнаружил какое-то письмо и хочет побыть один. Я не знаю, что случилось, Адам, но я полагаю, что им давно следовало поговорить. Они оба нуждаются в этом. Нуждаются сильнее, чем в чем-либо, понимаешь?       Адам долго молчал, не поворачиваясь к женщине. Он понимал слишком много. Гораздо больше, чем хотел. - Ничем хорошим эти разговоры не закончатся. И вы тоже понимаете, о чем я, - тяжело уронил он. И окончательно замолчал, продолжив смотреть на дом.       Время утекало, как песок сквозь пальцы, все дальше унося его от Моники Вуд.