Ты не останешься один

Joshua Radin – What If You _____________________________________________________________________       Сара Андерсон стояла перед ним, и по ее волосам и прилипшей к телу белой сорочке стекала вода. - Привет, Том, - она улыбнулась и провела рукой, приглаживая волосы назад. Желтоватые пряди окрасились в красный, и только тогда он заметил, что запястья были располосованы, и по ним стекала кровь.       Он не мог оторвать от нее взгляд, будто загипнотизированный, отступая на шаг и чувствуя, как его начинает колотить. А она продолжала улыбаться и медленно водила руками по платью, плечам, шее, и ткань была уже не белая, а алая, а на худом лице и руках расцвели кровавые полосы. - Нравится? - она склонила голову, с интересом наблюдая за его реакцией.       За ее спиной открылась дверь, и Том понял, что они в пустой комнате без мебели и с грязно-серыми обшарпанными стенами. Белая облупленная дверь заскрипела и пропустила в комнату его. Мистера Кристофера Андерсона. - Здравствуй, Том, - вежливо проговорил тот, отряхивая дорогой выглаженный костюм. - Какая у меня дочка красавица, правда? - он погладил Сару по голове, и его ладонь стала мокрой от крови, но он не заметил этого, любовно изучая ее будто разрисованное красной краской лицо. - А как насчет твоей семьи, Том? Скучаешь? Я могу устроить тебе встречу с ними.       Том оказался прикован наручниками к крюкам на стене и дергался изо всех сил, похолодев, когда в дверь кто-то втолкнул трех связанных женщин.       Мать и две его сестры, Сара и Эмма.       Мистер Андерсон выстроил их в линию напротив него. - Ну-с, с кого мы начнем? - мурлыкал тот, поглаживая подбородок. Рты у всех трех были заклеены серебристым скотчем. Эмма стояла прямо напротив Тома и ее глаза, полная копия его собственных, были полны слез и мольбы. - Пожалуй, с младшей. Можешь, милая, - кивнул он дочери.       Та, скучающе глядя в потолок, достала откуда-то окровавленные лезвия. Том подумал, что именно ими та резала себе вены. Сара Андерсон подошла к Эмме и одним резким движением распорола ей горло, попутно сорвав скотч.       Том едва не вывернул себе суставы, рванувшись вперед, но полуржавый металл плотно держал запястья. - НЕТ! - Эмма хрипела, заваливаясь на колени, в горле у нее булькало, и на губах пузырилась кровь. - ЭММА! - Том... - выдохнула она и упала навзничь. Глаза стеклянным взглядом уперлись в потолок, золотистые волосы разлились безжизненной лужицей. Его мать завыла сквозь скотч, дернувшись к дочери, но Кристофер перехватил ее за связанные запястья. - Хм, я подумывал делать это по старшинству, но перемешать все же будет интереснее... - Нет! - Том чувствовал, как по лицу текут слезы. - Не надо! У тебя есть я, оставь их! Они ничего не сделали! - Сделал ты, - мягко произнес Андерсон, чуть улыбнувшись ему. - Этого достаточно, - и лезвие легко вошло в шею его матери. - НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ! - Том бился в гремящем железе, раздирая руки в кровь, безуспешно пытаясь выдернуть их из наручников - МАМА! - Том! - безжалостный металл наручников превратился в мягкие пальцы. - Том, проснись! - эти пальцы переместились куда-то на плечи и слегка потрясли его. - Ну же, давай, милый...       И Том резко сел на кровати, будто рыба судорожно хватая воздух ртом. Его колотило крупной дрожью, а сердце грозило выломать изнутри грудную клетку, когда рядом негромко щелкнул ночник, залив теплым светом угол комнаты. Перед ним возникло встревоженное лицо Моники с растрепанными после сна волосами. - Тише... - она забрала его стиснутые добела дрожащие пальцы в свои теплые руки, и реальность наконец вернулась в его воспаленное сознание. - Прости, я разбудил тебя, - он закрыл глаза, стараясь отдышаться.       И потому упустил момент, когда она выпустила его руки и ребрами обеих ладоней осторожно провела по его щекам. Они скользили подозрительно легко по чему-то влажному, Том вспомнил кровь на лице Сары Андерсон и вздрогнул, переведя лихорадочный взгляд на пальцы Моники. Но нет, на них не осталось багрового следа, это была всего лишь вода.       Вода? Нет. Это слезы. Опять. Боже, как стыдно. - Что тебе приснилось? - негромко спросила она, подтянув одеяло ему на плечи и чуть погладив их.       Но Том только зажмурился и помотал головой. Он просто не мог произнести это вслух. Ему хватило отпечатавшихся на внутренней стороне века мертвых глаз младшей сестры.       Тогда Моника обняла его. Снова, совсем как в его первую ночь в этом доме. Просто обняла, без слов. И он неловко прижал ее к себе гипсом и второй, освобожденной от шин рукой, чувствуя, как крупная дрожь, прокатывающаяся по телу, постепенно утихает.       Они сидели так до тех пор, пока обоим не стало неловко, неудобно. Она отстранилась, еще раз озабоченно скользнув взглядом по его лицу.       Еще немного, и Том окончательно перестанет различать ту грань, где неудобное становится привычным и приятным. Он застрял в густом сером тумане неопределенности, где каждое движение дается с трудом и обретает скрытый смысл, и потянул ее в эту же тяжелую муть.       Он откинулся обратно на подушки, закрыв глаза и выравнивая дыхание. Лучше бы не спать больше в эту ночь - ему не хотелось разбудить Монику снова. И еще больше не хотелось, чтобы она окончательно уверилась, что он ужасно жалок, заметив снова его слезы. Ему, черт подери, просто непозволительно так себя вести. Он же мужчина, но, к его отчаянию, мысли об этом все еще оставались только мыслями.       Ночник погас вместе с обрывками мыслей, и Том ждал, что чуть стукнет дверь и легкие шаги затихнут. Но в комнате висела тишина, а сгустившуюся темноту у дальнего окна лишь слегка развеивал упорно пробивающийся сквозь плотные шторы свет ближнего фонаря. Она молчала, а он совершенно не знал, что с этим делать. - Моника, - от тихого оклика в горле засаднило, и звук вышел хриплым и надтреснутым. Он сорвал горло. Боже мой, значит, он еще и кричал.       Еще пару мгновений синеватая тьма оставалась глухой, а потом раздался тихий шорох, и она одним легким движением забралась под одеяло. Вот так просто, будто они были не в Англии, он не был бездомным, а у нее не было жениха.       Том никогда не кичился своими манерами, воспитанием, не выставлял их напоказ, просто они были таковы, что в современном мире не заметить их было сложно. И ему все же было приятно, что это отмечали.       О, тот Том наверняка бы выскользнул из-под одеяла и завел бы проникновенную речь о том, почему они не должны оказываться в подобной ситуации, а в конце бы и вовсе устроился спать в кресле, заверив, что ему там удобно, и пусть она останется на диване, если ей хочется. Но тот Том остался там: на красных ковровых дорожках, на многочисленных интервью напротив репортеров с застывшей улыбкой, под тысячами фотовспышек и рядом с фанатами, давящими друг друга ради автографа.       А этому Тому было нечего терять и говорить было очень трудно. И глаза все еще нестерпимо жгло. А рядом с ним было то самое тепло, что так болезненно обдало его своим ласковым дыханием в самую первую ночь в этом доме. И он боялся, да, очень боялся, но ему невыносимо хотелось согреться, и он осторожно протянул руку и коснулся этого тепла.       Неловкие после шин пальцы, подрагивая, коснулись ее, тонких, теплых. Пару секунд, будто убеждая его, что она не отдергивает руку, а просто меняет положение, Моника лежала неподвижно, а потом бережно накрыла своей ладонью его пальцы. И неприятное, тянущее ощущение в них, поселившееся после больницы, растворилось от этого движения. У Тома вырвался невольный вздох, и она погладила все еще припухшие костяшки. - Спи, Том, - едва слышный шепот звучал не напротив, а будто в самом сердце. - Все будет хорошо.       И, проваливаясь в удивительно мягкие объятия сна, Том на одно-единственное мгновенье даже поверил ей.

***

      Моника проснулась совершенно нетипично для долгожданного выходного - резко, одномоментно. Ей было тепло. Так тепло и уютно, как не было уже очень давно. Улыбнувшись этому приятному чувству, она лениво открыла глаза, и прямо напротив оказался источник этого тепла.       Том спал, повернувшись к ней и немыслимым образом устроив сбоку загипсованную руку. Лицо было спокойно, даже безмятежно, почти исчезли даже две вертикальные складки чуть выше бровей. Тонкие губы были чуть приоткрыты, а ресницы неподвижны - сон все еще был глубок. Он был похож на самого себя пять лет назад, и вернувшаяся короткая стрижка только усиливала это впечатление.       Она могла бы лежать и смотреть на него целое утро, но его скулы, и без того всегда заметные, бросались в глаза своей болезненной заостренностью, и Моника тут же вспомнила, что для того, чтобы вернуть ему прежний вид, кормить его надо на славу, и потому пора было готовить завтрак.       И ни единой другой мысли. Обо всем остальном она подумает после выходных.

***

- Так, попробуй пошевелить отдельно этим пальцем, - Моника внимательно изучала его руку, устроив ее у себя на ладонях. Том честно попытался, но вышло не слишком удачно. - Понятно. Нужно немного разработать пальцы. Ох, со сломанными еще сложнее будет... Ну, это потом. Попробуй сжать кулак.       Он старался как мог, но пальцы едва согнулись и при этих попытках отзывались пронзительной болью так, что у него вырвался судорожный прерывистый вздох. - Хей, - она тут же заметила это и забрала руку обратно. - Спокойно, давай для начала намажем противовоспалительным, день-два подождем, пока окончательно спадет отек, а только потом вернемся к разминке, хорошо? - А до этого я буду все тем же немощным бесполезным калекой, - хмыкнул Том, и ей было сложно различить, сколько в этой фразе иронии, а сколько горькой правды и самобичевания. - Хватит, Том, - она осторожно начала втирать пахнущую какими-то травами мазь в заживающие пальцы, ласково, аккуратно, будто они были чем-то опасно хрупким. - Довольно терзать себя. Неужели остального мало?       Он опустил голову, и Монике стало жутко стыдно за свои последние слова. Она закончила с мазью и уложила его пальцы между своими ладонями, согревая их: - Прости... Тебе и без того досталось, я не хочу, чтобы ты заставлял самого себя страдать еще больше. Ты не заслужил этих мучений. - По-моему, мы это уже обсуждали, - он грустно улыбнулся и снова поднял на нее взгляд. - Да, обсуждали, - в глазах Моники горел огонь. - Потому я и говорю, что ты не заслужил этого. - Что ты хочешь этим сказать? - он недоуменно нахмурился, глядя на нее. Ему было не постичь ее мыслей - он давно лишил себя права на великодушие судьбы. - Пока единственное, что я хочу тебе сказать: поверь мне, - она смотрела ему в глаза и видела на их дне смутное понимание, граничащее с робкой надеждой, которую он не смел допустить к себе в сердце. - Ты ни в чем не виноват, Том.       И снова, на какую-то одну жалкую секунду, но Том поверил ей. Поверил в то, о чем даже боялся подумать все эти долгие месяцы.