Когда уснёт минувшего печаль

Я целую минуту собираюсь встать, чтобы свернуть душевные посиделки в соседней комнате. Потом перевожу взгляд на Галю и передумываю. У неё даже во сне встревоженное лицо. Отправляясь к Тимуру, я не предупредил сестрёнку, что могу задержаться. А она ждала. Наверняка, даже спать не ложилась. Поэтому сейчас ей нужен отдых. Как и мне. В конце концов, что бы тётя Люся ни рассказала, хуже уже не будет. Просто некуда. Зато, возможно, удовлетворив своё любопытство, Тимуров приятель не сочтёт нужным со мной возиться. Поймёт, что никакая помощь мне не требуется. Я передвигаюсь поближе. Галя, не просыпается, но обнимает меня одной рукой, уютно устраиваясь под боком. За приоткрытой дверью слышится тоненькое звяканье посуды и невнятный шорох. У тёти Люси традиция такая - все серьёзные вопросы за чашкой чая обсуждать. - Если рассказывать, - тихо приступает она, - то с самого начала. Я ж с этой семьёй давно соседствую, так что, почитай, всё на моих глазах было. Кирочкина прабабушка Ефросинья Семёновна овдовела рано. Дочку Наденьку – подругу мою - поднимала одна, души в ней не чаяла. Потом пожаловал в наш город один столичный приезжий из командировочных, соблазнил наивную девочку, да и поминай, как звали. А я ведь предупреждала её, что добром дело не кончится, да в сердечных делах разве кто советы слушает? Позже выяснилось, что Наденька тяжёлая. В те годы с этим строго было, зазорно без мужа-то рожать. Но уж, куда деваться? Ефросинья так и рассудила – дочь вырастила и с внуком поможет. Вдвоём как-нибудь управятся. В положенный срок у Наденьки ребёночек родился. Да врачи то ли чего-то намудрили, то ли недосмотрели, а только померла она на третьи сутки. Ефросинья проводила свою девочку, как полагается, а мальчика, что после неё остался, Сенечкой назвала. Верно, всё, что папе от матери осталось – могилка да старые чёрно-белые фотографии. И ещё клеймо незаконного. Баба Фрося у нас мудрой была, поэтому, когда папа подрос, всю правду ему рассказала. А чего скрывать? Не от неё, так от добрых людей всё равно бы обо всём узнал. - Вот, значит, и зажили они вдвоём. К пяти годам про внука ясно стало, что омега. Ефросинья его сильно строжила, а всё равно не уберегла. С природой-то не поспоришь. Сенечка с Володей с первого класса за одной партой сидели, и друзья, не разлей вода, были. Ну, в первую же течку промеж ними всё и случилось. Тут, надо заметить, что родители Володины не из простых были, отец положение высокое занимал, мать - дочка какого-то важного чиновника. А тут сирота с сомнительным происхождением. Они, как узнали, сразу к Ефросинье на разговор пожаловали, мол, погодить надо, пусть ещё подумают, выучатся, на ноги встанут. Да куда там годить, если Сенечка уже меченный ходил и Кирочку ждал. Папа мне всегда говорил, что в отце альфу своего сразу почувствовал, и не сомневался, что однажды Вовка-морковка станет ему мужем. Не думаю, что папа когда-нибудь строил какие-то коварные планы соблазнения или что-то там планировал, не такой он был человек. У него при появлении отца глаза сияли, голос по-особенному теплел… такое не сыграешь. - В итоге, поженились всё-таки, - продолжает тётя Люся, - скромно всё у них было. Пока молодые ходили расписываться, Ефросинья пирогов напекла, так втроём и праздновали. Володины-то родители не пришли. Видать, выбор сына не одобрили. Я бабушку с дедушкой со стороны отца никогда не видел. Жили мы с бабой Фросей, а они, кажется, посчитали, что раз сын надежд не оправдал, то и внимания больше не стоит, а, может, надеялись, что одумается и вернётся. Ведь перспективы-то какие были: обучение в престижном вузе, стажировка заграницей, невеста с солидными связями. Вместо этого отец выбрал здешний институт, моего папу и свободное плавание без влиятельных связей, поддержки и перспектив. Потом дедушке дали назначение в столицу, и они уехали. Правда, присылать поздравительные открытки на Новый год и его День рождения всё-таки не забывали. - Тяжело им, конечно, пришлось. Учиться ж обоим надо, а дома ребёнок. Да ещё Кирочка часто болел. Хорошо Ефросинья помогала, хоть ей тогда уже под семьдесят было. И всё равно более счастливой семьи я не видела. Ведь сразу же было видно, что там любят друг друга. Это ведь главное. А особо сладкой жизнь в те годы никому не казалась. Да, времена тогда настали трудные. Не только для моих родителей, но и для всей страны. Всегда так, когда рушится что-то старое, и строится что-то новое. Я в ту пору ещё совсем маленьким был, поэтому помню не так много и обрывочно. Пустые прилавки, длинные очереди, которые нам с бабой Фросей приходилось выстаивать, чтобы купить молоко - пол-литровые пирамидки из плотного картона, не больше двух штук в одни руки, высокие серые металлические бидоны с развесной сметаной и, если повезёт, колбаса. Отец с папой – вчерашние школьники, юные родители, студенты с весьма скромной стипендией и вечными подработками. Баба Фрося когда-то работала поваром в заводской столовой и по старой дружбе умудрялась доставать талоны, которые в кулинариях втридорога обменивались на продукты. А ещё у неё была дача в пригороде с маленьким домиком, больше похожим на сарайку, без электричества. Пока были силы, она выращивала овощи. Нам их чуть ли не на целую зиму хватало. Я ездил помогать ей по субботам. Те субботы были особенными и запомнились мне томной летней жарой, серебром искрящейся реки и тишиной. Жизнь тогда казалась такой же бескрайней и солнечной, как голубое безмятежное небо. Родители всегда ждали нас дома с поздним обедом. А уже совсем-совсем вечером мы все вместе собирались за столом, пили чай и придумывали планы на воскресенье. Как бы папа с отцом не уставали, у них всегда находилось время для меня. Когда у папы бывали течки, мы с бабой Фросей отправлялись к её давней приятельнице, чтобы не мешать. Через месяц после одной из них выяснилось, что у меня скоро появится братик или сестричка. Папа тогда уже работал в местной газете редактором, отец - в суде, поэтому со вторым малышом уже было бы полегче, но… - Ефросинья померла, а Сенечка от переживаний ребёночка скинул, - будто продолжение моих мыслей, звучит повествование нашей соседки, - Володя тогда сразу после похорон и мужа, и сына в санаторий увёз, так за них испугался. Потом, вроде, ничего, всё поуспокоилось, наладилось. Но вот Галинку никто не ждал. Не то, чтобы не ждал, просто не ожидал. Папе тогда уже за тридцать было, в таком возрасте омегам рожать уже категорически не рекомендуется. Ещё прибавить к этому большой перерыв и предыдущую неудачную беременность. Только папа ни аргументов врачей, ни просьб отца - поберечься - слушать не стал. В результате появилась Галя, и мы все сразу полюбили её. Сестрёнка была нашим маленьким, улыбчивым, непоседливым солнышком. Меня стали гордо именовать первенцем, а её – поскрёбышем, как позднего, долгожданного ребёнка. - Все девочке обрадовались. И Кирочка к ней сразу привязался. Другой бы, на его месте, и взревновал, и поскандалил, а он лучше любой няньки за ней присматривал. Володя с друзьями открыл офис и занялся частной практикой. Опыт у него большой, так что дела быстро в гору пошли. И, казалось бы, жить дальше, да радоваться, но всё в один миг прахом пошло. Завёл Володя себе любовницу, а та взяла и к Сене пришла. О чём разговор был, наверно, и так догадаетесь. Я как раз в магазин утром шла, когда крик из их квартиры услышала. Давай стучать, дверь мне Кирочка открыл. Бледный весь, дрожит. Слёзы текут, а он будто и не понимает. Рядом Галя за его руку цепляется. Я спрашиваю, что случилось – молчат. Ну, решила сама поосмотреться. Оказалось, Сенечка ночью вены порезал. - Он умер? – голос почему-то охрипший, не разобрать, кто и спрашивает. - Умер. Я скорую вызвала и милицию. Мало ли, как у них там полагается. Киру с Галей в гостиную отослала. Потом уж и Володе позвонила. Он быстро пришёл, и эта красавица с ним… Володя же потом не раз ко мне наведывался. Каялся. Ведь и не нужна ему была никакая любовница – только для престижа завёл. Друзья ему всё твердили, что не солидно с одним омегой всю жизнь постель делить. А тут молодка упорно хвостом перед ним крутила. Он и предположить не мог, что она к Сенечке отношения выяснять отправится. Вот он, тот день, когда мой мир рухнул. Безвозвратно. Был дом, была семья и надёжная защита от всех жизненных невзгод, а потом меня будто раздели донага и за порог выставили. Единственным спасением оказалось то, что за этим порогом я оказался не один – рядом испуганная и растерянная стояла Галя. И ей было ещё хуже, чем мне. - Дома Володя не выдержал. Говорил, что вот зайдёт, и, кажется, здесь Сенечка, а на самом деле кричи - не кричи, а туда уже никогда не докричишься. А ещё дети. Он как на Киру глянул, сразу понял – тот его никогда не простит. Один Володя тоже не смог, уехал жить к любовнице. Она к нему и с ласкою, и с руганью, а ему всё едино. Хотел одно время Галинку забрать, да быстро уяснил, что жена нынешняя чужого ребёнка не приголубит, да и разлучать её с братом нельзя. И так едва оправилась. - Он что? Совсем их жизнью не интересуется? – это точно Тимур, и теперь я чувствую его злость. - Почему это? Очень даже интересуется… и про Кирочкины командировки раз в три месяца догадывается. Только сделать ничего не может – какой он ему после всего приказчик да советчик? - Да уж, и правда, никакой. - Я вам это всё потому рассказала, чтобы вы мальчика больше не мучили. Там и без вас всё поломано основательно. Оставьте его в покое, отступитесь. - И что дальше? К примеру, когда снова потечёт? - Да он уж попритерпелся. После первого-то раза совсем потерянный был, глаза всё прятал. А сейчас уже поспокойнее. - Видел я… как поспокойнее… - Ладно, как хотите, а я их, как проснутся, с собой заберу. У Вас эта блажь пройдёт, а ему ещё сестру поднимать. Судя по звуку, тётя Люся поднимается, собирает посуду, потом уходит, прикрывая дверь. Должно быть, на кухню. - Может и права она, Тим? Фиксация, если подальше от него держаться, со временем исчезнет. Ведь он даже не связи, он смерти боится. Тимур молчит, а я хочу исчезнуть. Из этой квартиры, из этого города, вообще... Неважно куда. Но вместо этого только крепче прижимаю к себе сестру, напоминая самому себе, почему я всё ещё здесь.