Когда уснёт минувшего печаль

Галю всё ещё будить не хочется. И это единственная причина того, что я медлю с отъездом. Мне не надо ничего обдумывать или взвешивать – своё решение я уже принял. Давно. Только иногда мне становится страшно. Я знаю, что моя маленькая сестрёнка однажды вырастет, начнёт ходить на свидания и отдалится от меня. Потом выйдет замуж, у неё появятся новые заботы и почти не останется времени на старшего брата. Это естественно и неизбежно. И мне придётся это принять, так же, как я принял выбор своих родителей. Я очень надеюсь, что ей повезёт. Хотя бы ей – несчастных людей для одной семьи и так более чем достаточно. То, что я не могу простить отца, ещё не значит, что я не понимаю, насколько ему плохо. Понимаю, но винить ему, кроме себя, некого. Папа так любил его, так полно и беззаветно ему принадлежал. Они были парой. Всегда. Во всём. Ни секунды не сомневаюсь, что им завидовали. Правильно говорят, что чужое счастье глаза колет. Вот и нашлись доброжелатели со своей самцовой философией. Подшучивали, намекали, возможно, даже стыдили. Зато теперь все друзья-коллеги-приятели в порядке, а у него вместо семьи чужая женщина. Чужая, потому что при всём желании никогда не сможет стать ему ни родной, ни любимой. После папы никто не сможет. Она, верно, уже догадывается, потому и беспокоится. Да и как тут быть спокойной, если собственному мужу абсолютно безразлична? Ему ведь всё равно - что она, что любая другая. С нами в родном доме оказалось невыносимо, одному невозможно, а искать кого-то не было ни желания, ни сил. Так что в том, что он остался с любовницей, нет ничего удивительного. Надо ведь было как-то выживать после разрыва связи. Интересно, а он сразу почувствовал, когда папа… когда папы не стало? Было ли ему больно? Каково это, вообще, ощущать связь? Истинную – ту самую, что даётся альфам и омегам только раз в жизни? Нет, об этом нельзя. Мне нельзя. Чем больше я буду об этом думать, тем труднее мне будет смириться с собственным одиночеством. Невесёлая перспектива. Зато безопасная. Я аккуратно отодвигаюсь от Гали и сажусь. Голова немного кружится. Ерунда. Справлюсь. Поднимаюсь и по стеночке плетусь в ванную. После контрастного душа становится чуть легче. На стиральной машине нахожу свои вещи. Одеваюсь. А когда возвращаюсь в комнату, сразу же натыкаюсь на тёмный взгляд Тимура. Он сидит в кресле. Неподвижно. Но я всей кожей ощущаю его напряжение. А он в свою очередь чувствует меня. Не могу сказать, как именно. Это фиксация. Последствие необдуманных инстинктивных действий… или что там её вызывает? Неважно. - Ты ведь собираешься уехать от меня? Так? – он невесело усмехается, заранее зная мой ответ. - Да, конечно, - всё-таки озвучиваю я. - Для тебя же это просто? Верно? Появиться, перевернуть всю жизнь вверх тормашками и исчезнуть. Ты всегда так делаешь. - Не понимаю, о чём ты. - Всё ты прекрасно понимаешь. Я ведь ещё тогда, в гостинице, что-то почувствовал. - Гормоны, естественная реакция на течного омегу. И только. - Нет, не только. Теперь я точно знаю. - Твои проблемы. - Мои, - соглашается Тимур. Он поднимается и идёт ко мне. У меня нет сейчас сил ему противостоять. И я стою, покорно опустив плечи. Чего-то жду. Тимур останавливается рядом, притягивает меня к себе, обнимает. Осторожно, не настаивая. У него тёплые руки и что-то горячее затаённое внутри. Я опускаю голову ему на плечо и закрываю глаза. - Я не стану тебя удерживать, - в его словах безнадёжная горечь, - но тебе так больше нельзя. Я молчу. Только чувствую, как в груди разливается уже знакомая тоска. - У меня есть друг. Он в этом разбирается. Хотя бы поговори с ним, пожалуйста. То, что ты делаешь… ты разрушаешь себя. Я киваю и отстраняюсь. Тимур не удерживает. Он тоже принял решение, которому твёрдо намерен следовать. И я благодарен ему. Очень. Поэтому приподнимаюсь на цыпочки и целую его. Я не умею по-настоящему, всё, что могу – лишь неловко коснуться чужих губ своими. Это всё, что я хочу помнить. Потому что, это единственное, что я отдал ему добровольно. Почему-то смотреть, как он разворачивается и уходит, неожиданно больно. Наверно, из-за того, что раньше я всегда уходил сам и почти не знал тех, от кого уходил. Вскоре просыпается Галя, и тётя Люся спешит отправиться домой. Она хочет вызвать такси, но Виктор говорит, что у него своя машина и подбросить нас ему совсем не трудно. На прощание он протягивает мне свою визитку и велит звонить в любое время. Дома Галя тащит меня на кухню и ставит чайник. Она не отходит от меня до тех пор, пока я не отправляю её спать. И потом, засыпая, долго не отпускает мою руку. Будто я могу взять и куда-то исчезнуть. Или, правда, могу? Нет, бред какой-то. Придёт же такое в голову. И всё же нельзя так с ней – уйти, не предупредив, что могу задержаться. Надо постараться подобного больше не допускать. Ночью мне не спится. Я забираюсь на подоконник, достаю сигарету. В комнате темно, а за окном серебрится снег в ярком электрическом фонарном свете. Через открытую форточку пробирается мороз. У меня быстро замерзают ноги. Какая нелепица. Всё, что происходило со мной в эти последние безумные дни – одна сплошная нелепица. Я болен. Не физически. Какая глупость. Разве такое бывает? Это ведь что-то из дамских романов. Подобным полагается страдать только нервным хрупким барышням, а не заурядным скучным омегам. Надо утром позвонить на работу и сказать, что меня не будет пару дней. И ещё позвонить Виктору. Я ведь обещал. Я не знаю, почему плачу. Наверно, просто табачный дым. Сейчас меня никто не видит, поэтому можно.