Когда уснёт минувшего печаль

- Вы заметили, что почти не говорите о себе? – чиркнув что-то у себя в рабочем блокноте, спрашивает Виктор. На столе белая чашка с недопитым кофе, белое блюдце на белой салфетке. Не люблю белый цвет – он почему-то напоминает мне о болезни. Это уже третий визит к психологу. Первые два дались мне гораздо легче, чем сегодняшний, хотя ничего сложного в самой теме обсуждения нет. Моя учёба, моя работа, мои друзья – просто моя жизнь в последние годы. - Я рассказал всё, что помню, - пояснение звучит, как попытка оправдаться за то, что эта самая жизнь не так уж и интересна. - Да, только теперь я больше знаю о Вашей сестре, чем о Вас. Мысленно прокручиваю назад последние сорок минут и понимаю, что доктор прав – так или иначе, но я постоянно переключался на Галю. Трудности в садике, в который она смогла вернуться только через полгода после папиной смерти. Её первый класс: два больших белых банта, букет малиновых астр, торжественная линейка и праздничное волнение. Осложнение после гриппа во втором классе и две недели в больнице. Я не мог, не хотел брать деньги у отца помимо Галиных алиментов. Возможно, и от них отказался бы, тогда я мог совершить подобную глупость, но правда в том, что без отцовской помощи мы бы не справились. Я был студентом и всё, на что меня хватало – это подработки. Можно было, конечно, бросить институт, однако, пусть и не очень полезное высшее образование, в любом случае лучше, чем вообще никакого. В результате, в то время, как мои однокурсники в большинстве своём вели активную студенческую жизнь с вечеринками, свиданиями и попойками, моя жизнь целиком и полностью была поглощена учёбой, работой и сестрой. Ничего удивительного, что поведать о себе мне в итоге оказалось нечего. Идеальная трёхлапая собачка. - Расскажите о Ваших друзьях, - просит Виктор. В его взгляде спокойное отстранённое участие. Профессионального в нём больше, чем чисто человеческого. Наверно, он знает, что так мне комфортнее. Конечно, знает – он же прекрасный специалист. Однако данное обстоятельство не отменяет того факта, что Виктор ещё и друг Тимура. Нет, о Тимуре сейчас лучше не вспоминать – слишком зыбкая почва. Я всё время пытаюсь его оттолкнуть. Этот человек вносит хаос и тревогу в моё худо-бедно налаженное существование. Ему всё это тоже не нужно. Сам так сказал ещё в тот день в «Бригантине», когда предложил сделку. Только, что бы я ни делал, он всё равно почему-то не уходит, а если и уходит, неизменно возвращается, будто вокруг меня какое-то аномальное магнитное поле. - В институте я был не особо общительным, - говорю я, принимаясь вертеть в руках шариковую ручку. Дурацкая привычка, никак не могу от неё избавиться. - А в школе? – интересуется доктор. - В школе у меня был друг, только он уехал после окончания учёбы. Решил поступать в институт в другом городе. - Разве он не приезжал домой на каникулы? - Приезжал. - Но Вы с ним не общались. - Только первый год. - Почему? - В смысле? - Почему Вы перестали с ним общаться потом? - Я… я не знаю… Я, правда, не знаю, как так получилось. Женя всегда звонил мне, когда приезжал, а иногда мог и вовсе, не утруждая себя подобной ерундой, заявиться в гости без предупреждения. - Он альфа? - Нет, бета… Последний раз Женя звонил мне той весной. Я не ответил ему. И не открыл дверь, когда он, наконец, устав мучить телефон, пришёл. Потому что… потому что… - Он бета, - сдавленно повторяю я, - но это не имеет значения. Он бы всё равно понял. - Что понял? - Он бы догадался про контракт. Я не мог… Что-то вдруг щёлкает и руку обжигает болью. Я опускаю глаза, но всё равно не могу до конца понять, что произошло, только оцепенело рассматриваю стекающую с пальцев кровь. - Зинаида, принеси, пожалуйста аптечку, - где-то на другом конце вселенной приказывает Виктор, потом оказывается рядом и едва касается моего плеча. - Кирилл, вы меня слышите? - Да, - кровь всё так же собирается в ручейки, набухая каплями, падает на ковёр и обломки ручки. От этого нельзя умереть, но, если продольно поглубже резануть по венам, можно – тогда крови будет намного больше. Я знаю. - Нам надо промыть Вашу рану. Доктор осторожно тянет меня за руку. Я вздрагиваю, поспешно отодвигаюсь, но следую за ним в туалет. Вода смывает кровь, обнажая неровные края пореза на пальце. Оцепенение немного проходит и разрозненные куски реальности складываются в простую картину. Я сломал ручку и порезался. Только и всего. Почему-то это кажется ужасно смешным. Нет, ну какая же ерунда – всего лишь дешёвая сломанная ручка. Виктору мой смех не нравится. Он, хмурясь, быстро обрабатывает и забинтовывает пострадавший палец, а после возвращения в кабинет заставляет меня что-то выпить. У этого чего-то острый неприятный запах и горький вкус. Реальность мутнеет, подёргиваясь лёгкой дымкой. Меня это должно беспокоить, но обеспокоиться не получается. Вскоре откуда-то появляется Тимур. Его не должно здесь быть, он ведь сегодня после ночного дежурства. Да, я уже знаю его расписание, он в последнее время часто к нам приходит. Я пускаю. Всегда пускаю. Он без шапки, без шарфа, взъерошенный и в распахнутом пальто. Сразу же находит меня взглядом и подходит раньше, чем я успеваю поздороваться. Я сонно моргаю и машинально тянусь к нему. Не могу этому сопротивляться. Он же здесь, всё бросил и приехал за мной. Тихо всхлипываю и обнимаю его. Там под холодной тканью пальто он тёплый. Пахнет вернувшимся морозом и собой. Тимур перебирается на диван, чтобы мне было удобнее. Мне действительно так удобнее, можно прижаться ещё теснее и спрятать от всего мира лицо у него на груди. Не хочу ничего говорить, не хочу, чтобы меня кто-нибудь видел. - Ты в порядке? – он ждёт ответа, но, не дождавшись, обращается к Виктору, - что с ним? - Нервный срыв. Я дал ему успокоительное, - сообщает доктор. - Поэтому он так странно себя ведёт? - Почему же странно? Он ведёт себя, как омега. Сейчас у него максимально снижены самоконтроль и уровень тревожности. Так что это инстинктивная реакция в чистом виде. Ты на нём зафиксирован, он тебя чувствует и, очевидно, подсознательно принимает. Поэтому, ищет у тебя защиты. - От чего? - Ты же прекрасно знаешь, что я не должен ничего тебе говорить. Могу потерять лицензию за нарушение врачебной этики. - Чёрт, - выдыхает Тимур, - я просто… Галя говорила, что раньше ничего подобного с ним никогда не случалось. Получается, это я во всём виноват, понимаешь? - Понимаю. И, разумеется, без тебя здесь не обошлось, - подтверждает Виктор, - ладно… в конце концов, Тим, тебя это в первую очередь теперь касается. Не вдаваясь в подробности, у Кирилла явные проблемы с доверием и психологическая травма, которая повлекла за собой ещё одну не менее серьёзную. Ему удавалось как-то поддерживать внутренне равновесие. Придуманные им правила: в том числе и в интимной сфере; сестра, ставшая для него своего рода «якорем»; замкнутость, кстати, ему изначально несвойственная – всё это помогло создать некую зону комфорта, из которой ты своими действиями его вытолкнул, что и повлекло за собой цепную реакцию. Грубо говоря, ты с медвежьей тактичностью разворошил осиное гнездо. - Ну, он пережил смерть родителя-омеги, это не могло не сказаться. - В том-то и дело, что он её не пережил. Да, для обоих детей произошедшее стало серьёзным потрясением, но Галя была маленькой и с ней в своё время работали специалисты, поэтому потерю она перенесла легче. Детская психика вообще более гибкая и устойчивая. А вот рана Кирилла ушла глубоко под кожу, но так и не зажила. Не удивительно, если учесть, как близки они были с Арсением. Теперь же получается так, что он хорошо помнит события «до», но почти ничего о событиях «после», по крайней мере, связанных непосредственно с ним. Другими словами, сейчас он больше живёт прошлым, чем настоящим. Настоящее… что мне в этом настоящем? Зачем оно мне, если у меня есть воспоминания? Воспоминания и Галя – мой «якорь», мой единственный стимул жить дальше. Не будь её, я бы просто рассыпался… или отправился за папой… если бы хватило сил и смелости… - Я… что я могу сделать? – Неужели Тимура ещё недостаточно напугал мой диагноз? Видимо, нет, раз проявляет такую настойчивость. – Я ведь должен что-то сделать, Вить. - Пожалуй, только у тебя и может что-то получиться, Тим. Но, сам понимаешь, такое без последствий не остаётся, и аукаться может ещё долго – любая ассоциация с теми событиями может закончиться либо панической атакой, либо, как сегодня, нервным срывом. Поэтому, как врач я могу только порадоваться за своего пациента, что он оказался в надёжных руках, но, как твой друг, настоятельно советую тебе ещё раз хорошенько подумать, настолько ли сильно он тебе нужен. Тимур на мгновение замирает, а потом обнимает так, будто кто-то пытается меня у него отнять. Глупо. Ну, кому я сдался, кроме такого упёртого идиота? - Значит, всё-таки настолько, - невесело хмыкает Виктор. – Даже не знаю, поздравить тебя или посочувствовать. Я бы на его месте посочувствовал. Только странно, что он говорит о нашей связи с Тимуром, как о свершившемся факте. И ещё, кажется, они оба забыли, что я тоже здесь. Да и пусть, меня это сейчас крайне мало волнует. Мне очень спокойно и хочется спать. - Ты говорил, что было что-то ещё, - вспоминает Тимур, - что-то после смерти его папы. - Для тебя этот факт не новость. Речь идёт о контрактах, в том числе и с тобой. Даже представлять не хочу, чего ему стоило это решение. У Кирилла была хорошая семья, счастливое детство и определённая идеальная модель взаимоотношений альфы и омеги, к которой он стремился. Его отец взял на себя обязательства перед омегой, когда поставил ему метку, потом эти обязательства нарушил, в результате чего омега погиб. Понимаешь, нет? - Ты говорил, что он боится смерти, то есть, ты имел в виду… - Всё верно. Теперь для него связь с альфой прочно ассоциируется со смертью. Контрактами он пытался обезопасить себя. Однако, судя по всему, испытывал при этом стыд и острое чувство вины. - Как Арсений мог так с ним поступить? Он ведь должен был понимать, что будет. Разрыв с альфой ещё не конец света. Он должен был подумать о детях. - Ты типичный альфа, Тим, поэтому и не понимаешь. Омеги устроены иначе. Альфа, фиксируясь, предлагает связь, за омегой остаётся право принять её или нет, но, если он её примет, то уже никогда не сможет ничего переиграть – альфа станет центром его существования. Поэтому, у нас нет права на ошибку. А у тебя, если у вас до метки дело дойдёт, этого права не будет даже теоретически. - Я тебя понял, Витя. Спасибо. Тимур поднимает меня на ноги, помогает одеться и, придерживая, ведёт к выходу. Ноги заплетаются, тело слушается плохо. Что за дрянью меня напоили? На улице холодно, небо ясное, тёмное-тёмное, и усыпано звёздами. Красиво. - Удачи, Тим, - желает на прощание Виктор. Я даже не заметил, что он шёл следом. Тимур коротко кивает, сажает меня в машину и сразу же устраивается на водительском месте. Я знаю, что сейчас мы поедем к нему, и ещё знаю, что он опять будет разбираться с моими проблемами. И самое страшное, что я ему всё это позволю. Опять.