Омут в твоих глазах...

       Всё повторялось: я вновь очнулся в палате больницы, снова из-за Трёхиных. Около меня суетились врачи и медсёстры, проверяя моё состояние здоровья. Всё тело болело, губа опухла, из-за чего я не смог ничего спросить, а между ног очень жгло. Врач провёл рукой по рёбрам, и меня выгнуло от боли. — Нужно будет сделать рентгеновский снимок, а сейчас я позвоню его родителям, номер Аркадия Семёновича у меня где-то оставался, – произнёс врач, после чего вышел из палаты, а медсёстры начали надо мной кружить: то таблетки какие-то сунут, то просят потерпеть, а сами прижигают раны, то перевязывают кисти рук.        Сопротивляться не хотелось, я просто лежал и пытался понять, как я здесь очутился. Кажется, я отключился за пару секунд до спасения, а может и за час, я этого не знал.        На все мои вопросы, как я понял, должен был ответить взволнованный Даня, влетевший в палату, как ураган, под неодобрительную ругань доктора, твердящего о покое пациента. Разумеется, парень никого слушать не собирался, подлетая ко мне. — Женька, – прошептал он, беря меня за руку, отчего я испытал смешанные чувства: боль от его прежних поступков и радость от его нахождения тут. – Всё будет хорошо, обещаю. — Даня, – глаза начало щипать. – Прости меня за всё…        Только сейчас я понял, насколько мне он дорог. Его цвета молочного шоколада глаза, что сейчас смотрели на меня обеспокоенно, его робкая улыбка от моих слов, его прикосновения, что сейчас не особо к месту из-за жжения в кистях рук от мази, но я бы его сейчас не хотел отпускать.        Обидно, что я смог понять это так нескоро. Будь он мне не дорог, я бы не побежал его спасать, зная, что мне, в отличие от Дани, могут навредить очень сильно, даже убить, но я не мог ему позволить страдать из-за себя. И пусть меня обманули, после чего…случилось не самое приятное, я был рад, что Дани здесь нет, и он в безопасности.        А сейчас он стоит около меня и говорит, что всё хорошо. И я ему верю. И я буду ему верить дальше. И я даже поверю в его слова о любви. Я уже хотел сказать ему об этом, но тут на Даню налетела медсестра: — Молодой человек, всё, хватит, выйдите из палаты. Евгений сейчас в непростом положении, ему надо отдохнуть, а перед этим сделать необходимые процедуры. А теперь покиньте палату, если хотите, чтобы ему стало лучше, – видно, Даня этого хотел, потому что нехотя отпустил мою руку и вышел в коридор, вновь сказав мне, что "всё будет хорошо".        И тут для меня начался персональный Ад, когда меня начали лечить. Раны и царапины – это ещё ничего, по сравнению с тем, как мне пытались обработать "пятую точку". Врач, "чтобы не смущать паренька", взялся сам это сделать. Хотя смущал меня ещё больше, прикасаясь там, где я бы не хотел, чтобы касались, вытирая с кожи засохшую кровь, а потом и обрабатывая мазью, хоть она и хорошо охлаждала повреждённые мягкие ткани. Потом он перевязал мне грудь бинтами. — Если там трещина или, не дай Бог, перелом, что вряд ли, повязка не даст сильно шевелиться, чтобы не повредить ребро, – объяснил врач мне. – А сейчас, молодой человек, вам надо поспать. Примите эти две таблетки, – он указал на тумбочку, где лежали они, и стоял стакан с водой. — Что это? – говорить было трудно, как и выпить таблетку, не задев губу, но мне пришлось это сделать под пристальным взглядом врача. — Обезболивающее и снотворное. Отдыхайте, Евгений, – с этими словами врач вышел.        Снотворное подействовало уже спустя минуту, а я погрузился в сон.        Когда же я проснулся в следующий раз, около моей кровати сидели родители и о чём-то шептались. Я кашлянул, привлекая их внимание. Первой заметила моё пробуждение мама: — Женечка, сынок, ну как же так, как же ты вновь попал к этим…этим… – мама не могла подобрать слов, на её глаза навернулись слёзы. — Всё хорошо, мам, ничего особенно страшного не произошло, – попытался улыбнуться я, но из-за распухшей губы этого сделать не получилось. – Мам, а где Даня? — Всё хорошо? – проигнорировав мой вопрос, запричитала мама. – Да ты бы видел себя: весь в синяках, ссадинах. А Даниил пускай и близко к тебе не подходит, из-за него ты уже второй раз попадаешь в больницу! — Это не так! – запротестовал я. Перспектива потерять Даню меня действительно пугала. – И я попадаю не из-за него, а Даня, между прочим, спас меня! – только сейчас до меня это дошло. Я вспомнил, как сильные руки парня прижимали меня к себе, шепча на ухо: "Всё будет хорошо".        Мама ничего не ответила на это, лишь поджав губы. Сейчас меня волновал один вопрос, который я и задал: — А что будет с Трёхиными? – мама вздрогнула, услышав фамилию, а папа нахмурился. — Будет суд, – помедлив, ответил он. – Их обоих будут судить. Так как они уже оба совершеннолетние, то могут и в тюрьму этих братьев запихнуть. Причём нa нeмаленький срок, судить их будут за нанесение особо тяжких ранений, попытку убийства, за прочие их "шалости" и… – пару секунд он молчал. – И за изнасилование. Суд будет через полторы недели, к этому времени тебя уже выпишут. – отец кинул взгляд на наручные часы, вновь нахмурившись. – Часы посещения закончились, нас будут сейчас выгонять, так что, – папа встал. – Отдыхай и выздоравливай. А мы пойдём, – забрав и маму с собой, он ушёл.        Вот значит как. Их могут посадить в тюрьму за всё то, что они сделали. Уверен, не только мне они доставили столько "радостей" в жизни. Надеюсь, их будут судить по всей строгости закона.        Даня. Теперь я понял, что не хочу его терять. Я хочу с ним увидеться, пообещать, что всё хорошо, как он и говорил, просто подержать за руку, чувствуя его поддержку. Я просто хочу покоя. Но только с моими родителями мне такого не светит.        Знаете, что сказал папа, когда они с мамой разговаривали, думая, что я сплю? "Жалкие гомики". Немного оскорбительно, учитывая то, что я тоже "гомик", хоть они и говорили про Трёхиных. Но это не важно. Они не захотят себе такого сына, узнав о моей ориентации. Но я надеялся, что родители примут меня таким, какой я есть. Я понял, что обрёл счастье, пусть и таким трудом, сквозь боль, отчаяние, слёзы, но прошёл. И в этот раз я своё счастье никуда не отпущу.