Проблемы доверия и их решения.

- Ирука-сенсей, - взывал к сознанию учителя женский голос откуда-то с боку. Харуно, бывшая ученица, а ныне юный медик склонилась к нему, глаза подозрительно блестели, а голос дрожал. – Хатаке - сенсей… он… - Знаю, Сакура. Я в порядке, - сухой голос, ничего незначащие слова, предупреждающие стандартный вопрос. Харуно подается ближе, заставляя посмотреть себе в глаза: - Но, сенсей, не стоит так волноваться. Я думаю, Цунадэ - сама переживет это. Да кому, какая разница, что вы с Хатаке - саном любите друг друга. Мы вот с Наруто давно это подозревали. А если переживаете за Какаши - сенсея, то последствия яда скоро пройдут. Ещё пару часов и он будет узнавать всех, - девушка улыбнулась и вытерла выступившие слезы, - хотя сегодняшнюю шутку Хокаге ему долго не простит. - Ками - сама, какую шутку? Что произошло в палате, Сакура? - не своим голосом взмолился учитель. В голове царил сумбур. Пустоту наполнили сотни мыслей. Они метались, сталкивались, наскакивали друг на друга и не давали сосредоточиться ни на одной из них. "Какаши жив? Плакать или смеяться? Подождать или прямо сейчас кинуться в палату?" - Понимаете, Ирука - сенсей, мы хоть и весь яд из организма Хатаке-сенсея вывели, но после такого количества препаратов пошел побочный эффект. Самое сильное подсознательное желание начало преобладать, и когда сенсей очнулся, он увидел иллюзию собственного мозга. В общем, он вцепился в Цунадэ-саму, шептал, чтобы она его простила и целовал. А потом схватил её за грудь и спросил: "Ирука, что это? Зачем тебе женская грудь? Я и без неё тебя люблю". И вырубился. Там весь персонал чуть от смеха не помер, а Хокаге начала шептать что-то про демографический кризис, неблагодарных извращенцев, развращение лучших педагогов и ушла. Вот значится так. Вы к Какаши - сенсею пойдете? - Д-да, Сакура. Прямо сейчас и пойду, - ученица кивнула и убежала в конец коридора, оставив Ируку наедине с его мыслями. "Что теперь будет после таких заявлений Хатаке?" Ками-сама, даже в бреду Копирующий умудрялся оставаться самым непредсказуемым человеком. Но разве можно злиться на любимого человека, когда он только что вернулся с того света? Умино сделал глубокий вдох и вошел в знакомую до боли палату. Пожалуй, за эти несколько дней он даже сроднился с этой небольшой комнатой. Но сейчас она выглядела совсем иначе, нежели пару часов назад. Солнце ярко светило в открытое окно, легкий ветерок колыхал накрахмаленные казенные шторы, даже запах был каким-то другим, наполненным жизнью. Та же больничная койка, те же стерильные простыни, тот же кривой табурет с потертой обивкой. И непривычное, забытое чувство, что на тебя смотрят. Два разных глаза пробегают взглядом по фигуре чунина, задерживаются на осунувшемся лице. Внимательно изучают слабую улыбку на губах. И наконец, заглядывают в глаза. В океан эмоций шоколадного цвета. Ирука не может отвести взгляд. Словно находясь под влиянием прославленного гендзюцу джонина, он преодолевает расстояние до кровати и присаживается на краешек. Хатаке не шевелится. Они просто смотрят друг на друга. Непрерывно. Будто ведут бессловесный разговор. Душами и сердцами. Джонин протягивает руку, и Умино ничего не остается, как взять её в свои ладони, придвинуться ближе и позволить себя обнять. Крепко, немного болезненно, но так по родному. А потом положить голову на плечо, легко коснуться губами выглядывающего из больничной пижамы кусочка кожи. Всё молча. Без единого звука. Потом у них будет время поговорить. Высказаться и выслушать. Потом. А сейчас они будут сидеть, прижимаясь близко-близко друг к другу, слушать дыхание и осознавать, что жизнь продолжается. Одна на двоих. В багряных лучах заходящего солнца.