Агония памяти

Marilyn Manson – Running To The Edge Of The World

Ехидная усмешка пролегает в уголках чувственного рта Романовой, когда Джеймс переворачивает её на себя и целует в шею, теряясь в копне огненных волос. Двадцать один час до задания — роскошь, не воспользоваться которой святотатство. После будут тонны грязи под армейскими сапогами, слои пыли на сверхпрочных костюмах и опротивевшие до зубного скрежета приказы... Мысли рассыпаются прахом от прикосновений тонких пальцев. К чёрту, всё после… — Джеймс, — Зимний Солдат встряхивает головой и едва не теряет бейсболку, скрывающую волосы. Наваждение совместного прошлого с Наташей испаряется, но сама Романофф остается, впиваясь вопросительным взглядом. — Опять что-то вспомнил? — тревожный тон. Снова. — Точно не самый ужасный день моей жизни, — Солдат многозначительно вскидывает брови, осматривая фигуру Романовой и наслаждаясь её медленным, но верным толкованием видений. — Ах, это… Я тоже иногда вспоминаю, — она позволяет себе улыбку, чувствуя, как с души падает груз. Холодный взгляд на секунду оттаивает, но Солдат берёт себя в руки и игнорирует приятное откровение. Он и так позволил рыжей слишком много. — И не называй меня этим именем, Наташа. Не люблю просить дважды, — тонкая грань взаимопонимания ломается от его шагов вглубь квартиры, а Наташа бросает в пустоту ответ, зная, что он обязательно услышит: — Как скажешь, Солдат.

***

Наташа не спрашивает разрешения и просто закидывает немногочисленные вещи Солдата в спортивную чёрную сумку: под пристальным взглядом, прожигающим насквозь, рассказывает о своей квартире на северной стороне Манхэттена, которая безопаснее этого разваливающегося пристанища, куда в любой момент могут нагрянуть наёмники. Убить не убьют, но огласку обеспечат. Доводы слабые, но Солдат соглашается — спорить с демонами прошлого становится невыносимо сложно. Он просто-напросто устал бороться. Квартира небольшая, но в разы уютнее хотя бы из-за отсутствия обшарпанных стен и наличия удобного дивана, не врезающегося пружинами в рёбра. Удобства не критерий, но существовать в тёплых стенах на самом деле приятно. Две недели тянутся неумолимо долго, почти в абсолютном молчании — на разговоры о прошлом стоит табу. Джеймс предупредил сразу: воспоминания, какие бы они ни были — его дело, и тот факт, что когда-то они были вместе, мало что меняет. Романова закрывает глаза на слова, бьющие по сердцу ножом, но принимает условия. «Как угодно, но не один». Уже на третий день Романофф замечает, что «очистка» не смогла убить в Барнсе старые привычки. Аккуратно сложенные вещи, вечно открытый тюбик зубной пасты, рука под подушкой во время сна — мелочи столь ничтожные, что другой и не заметил бы, но для неё они как отдушина после долгих скитаний и поисков. Первый завтрак вместе кажется полным идиотизмом для обоих. Ещё вчера враги, а теперь экстравагантная парочка, мирно попивающая кофе за обеденным столом. Правда Наташа привыкает к обстоятельствам быстрее, позволяя себе шутку про мешковатую футболку Солдата. Он не остается в долгу, отмечая, что кровоподтеки на шее от его бионической хватки замечательно сочетаются с цветом её волос. Обстановка разряжается на несколько минут, но иллюзия пропадает каждый раз, когда воспоминая тугим клубком стискивают виски в мигрень; он срывается с места и уходит в комнату, оставляя Наташу наедине с вопросами и страхом. Она пытается сгладить углы, подбрасывая на журнальный столик книги и фильмы из своей библиотеки; он беспристрастно читает и смотрит всё. Не возвращается обратно только диск с «Побегом из Шоушенка» и Стейнбековская «О мышах и людях». Психологический анализ его выбора приводит Романофф к уже известным выводам: моральная подавленность, страх, беспомощность и желание вырваться из стен собственной тюрьмы.

***

Картинки минувшего иногда мучительно яркие, но чаще блёклые и расплывающиеся, как фигуры далёкого пейзажа. Ни дотронуться, ни схватить пальцами, а лишь наблюдать со стороны за происходящим когда-то и слушать сказанное кем-то. Мелькают лица и сохраняются с фотографической точностью; Зимний Солдат узнаёт в них жертв, молящих о пощаде. Он вспоминает, что вырезал семьями, не гнушался способами, исполняя приказ. Прогнать это не удаётся даже голосу извне: настолько сильны мёртвые в разуме. Барнс приходит в себя резко, глотая кислород, как рыба, и только потом, ворочаясь на диване в надежде на сон, понимает, что синяки на плечах Наташи вина его амнезии. Романова не вспоминает об этом, не говорит и слова, потому что каждый раз бросается в этот омут с головой сама. Держит Барнса, чтобы не упал окончательно, не разбился об осколки памяти. Получается паршиво, но смотреть беспристрастно, как Солдат бьётся о стены и рычит от головной боли, невозможно физически. Когда приступы пропадают, будто их и не было вовсе, на их место приходят странные вопросы, от которых в жилах застывает кровь.

***

Солдат следит за происходящим на экране телевизора, не отрывая взгляда — Наташа смотрит исподлобья, пытаясь понять, на самом ли деле ему интересна история о лесах Южной Америки, или это один из способов выпасть из реальности. — Какого цвета были обои на нашей кухне? — Джеймс сжимает бионическую руку и разжимает. Наташе становится дурно, но она с усилием воли отвечает: — Жёлтые. Тебе не нравились, — он задумчиво кивает в ответ, но Романофф понимает, что ответа Солдат не слышал. Вопрос был задан пустоте или самому себе. Зимний смотрит передачу дальше, а Наташа уходит в свою комнату и впервые за всё время, проведённое рядом с персональным безумием, позволяет себе скупые эмоции. Зажимает рот рукой — истерика без всхлипов и слёз, только плечи нервно вздрагивают.

***

Начало конца приходит поздно вечером, сумерками сквозь шёлковые занавески. У Романофф падает сердце — одними губами он шепчет, как мантру, припорошенное временем и горем: — Кулон с агатом, Наташа. Я помню кулон с агатом.

***

Всё рушится ранним утром. Бионика оставляет на стене рваные трещины. Романофф запоминает взгляд: не холодный, без металла. Взгляд зверя, раненного в сердце, и хриплое, глухое рычание, разрывающее нутро осколочной бомбой. Наташа сползает по стенке, слушает скрип распахнутой двери. Пустота и вакуум. Дышать нечем — воздух забрал с собой Барнс, когда вспомнил.