Драбблы по «Отверженным»

У Жана есть... моральные ориентиры. Так он это определяет: устаревшая католическая мораль, немного любви к ближнему, жизненный опыт — всё то, чем он пользуется в оценке своих поступков, всё то, что ни капли не помогает, когда ему действительно нужна чья-то помощь. Он знает — нельзя желать чужое; ему хватило обжечься на молоке, теперь он бесконечно дует на воду. Не убий, не укради, не прелюбодействуй — Жан научился противостоять мирским соблазнам, он замкнулся в своем почти-монашестве, но новое искушение оказывается сильнее всех предыдущих. Он, Жан Вальжан, дядюшка Мадлен, Ультим Фошлеван, — он желает свою приемную дочь. Принять это оказывается легко; усмирить себя куда сложнее. Он знает, и умом, и сердцем, что не позволит себе подобного — никогда, пока он в здравом уме, этого не случится; но он желает ее, и не думать об этом все сложнее. Он представляет себе, когда пытается уснуть, как Козетта в соседней комнате ласкает себя. Она почти наверняка занимается этим, сейчас многие девицы позволяют себе подобное; Жан старается не задерживаться на этих мыслях, заставляет себя осудить ее — но он не хочет осуждать, он хочет сам направлять эти тонкие пальцы, хочет возлечь с ней, помочь ей, заставить ее стонать, и вздыхать, и жадно ловить ртом воздух, но он не решается — он запрещает себе онанировать, думая о ней. Нельзя — не думать о ее влажном тепле, о том, какая она на вкус — он слышал, что женщины соленые, как море, но она — она, должно быть, слаще меда. Нельзя — представлять, как они сольются, станут зверем о двух спинах; нельзя желать чужое. Днем он отгоняет этих демонов подальше: Жан старается предотвратить порок, изгнать похоть из своего дома. Козетте запрещено слушать модную музыку, читать определенные книги, ей не дозволяется краситься и носить юбки короче оговоренной длины. Он лично проверяет ее гардероб; он не одобряет ее подруг; он строгий старомодный отец, ничего такого, что могло бы возбудить подозрения. Он наставляет ее, как общаться с мальчиками — подразумевается, что она должна хранить невинность до брака. — А ты? — Козетта с улыбкой смотрит на него. Она прекрасно знает, что он не родной ее отец, но мало знает о его прошлом. — Я никогда не был женат, — отвечает Жан. Это правда; он никогда не был с женщиной. Ей лучше не знать, что творилось в мужских тюрьмах в его время. Козетта смотрит на него с удивлением; больше она не перебивает. Она, впрочем, провоцирует, осознанно ли, нет? Носит юбки короче, чем следует; когда Жан ловит ее, она без писка идет переодеться. Слушает то, что запрещено; «сладкие пятнадцать», подумать только, вот поэтому рок-музыка и оказалась под запретом. Когда Жан находит у нее запрещенные книги, он сам относит их на помойку, и Козетта клянется, что это не повторится больше. Подростковый бунт, обычное дело, Жан успокаивает себя, но ночью снова вспоминает о ее нежном теле, гладкой коже. Приходится выпить снотворное, чтобы уснуть без сновидений. Война с самим собой продолжается довольно долго; к счастью, Жану удается удерживать линию фронта. Каждый раз, когда он почти готов сдаться, он сжимает зубы — и вспоминает об обещании, которое дал матери Козетты много лет назад. Она ему не принадлежит; нельзя желать чужое. Нельзя нарушить обещание, нельзя причинить Козетте вред. Это придает ему сил, и он возвращается на прежние позиции. Он позволяет себе расслабиться только в ночь после ее свадьбы. Всё уже решено, всё кончено; он сам отдал ту, кого любит больше жизни, другому мужчине. Так будет лучше для нее; он ни секунды не сомневается в том, что совершил правильный поступок.