Двойная звезда

Мы еще долго просто лежали и смотрели друг на друга, потом нас заметили, понабежали доктора, Нагиса, Седьмая со своими приборами. Нагиса говорит, что ничего не изменилось, что тебе не лучше, и то, что я сумел тебя дозваться и ты очнулся, на самом деле ничего не меняет, стало даже хуже, и теперь ты не просто умрешь, а еще и как следует помучаешься перед смертью. Потому что связь Сеймея на месте и все равно убивает тебя. Одна надежда, что сердце скоро не выдержит. А я не верю, не понимаю, о чем она, ведь ты со мной, и все будет хорошо. А потом начинаю понимать. Потому что ничего не происходит. И лучше тебе не становится, и дышать без машины ты все равно не можешь, и кровь не останавливается. Только теперь ты смотришь на меня, и успокаиваешь, и шепчешь еле слышно, что «все будет хорошо, потому что Рицка очень сильный, и нет ничего, с чем бы Рицка не справился, правда ведь?» Правда, правда, я могу справиться со всем, кроме тебя, не надо, не трать силы на слова, в них же твоя сила, вот и береги ее. Ты мне врешь. Я смотрю в твои глаза, и в них ложь. Глаза у тебя не синие сейчас, а черные, лживые глаза, тебе ведь очень плохо, и зрачки от боли расширены так, что не видно радужки. Но слез нет, я улыбаюсь и соглашаюсь, и говорю, что буду самым сильным, конечно, Соби, обещаю. Я тоже вру, мы квиты. Но мы оба лжем дальше и притворяемся, что верим друг другу. Они продолжают приходить, все подряд. С Нулями хорошо, они нам верят, обоим. С ними шумно и пока они у нас, можно врать только для них. Ай с Мидори приходят вместе с ними, удивительно, как эти две парочки ухитрились подружиться? Мидори все еще боится на нас смотреть, а Ай... она меня удивляет, оказываясь вдруг неожиданно чуткой. Она не верит в нашу ложь, но подыгрывает лучше всех. Когда приходит твой Ритсу-сенсей, мы оба не смотрим и не слушаем. Не знаю, что он говорил, не знаю, поверил ли нам. Нана почти ничего не говорит, но сидит с нами подолгу, смотрит в свои приборы, и тоже врет, говорит, что не жалеет нас. А сама украдкой вытирает слезы. Говорит, аллергия. Мы говорим, что верим ей. А она нам. Все лжецы. Нагиса предлагает дать лекарство, которое тебя усыпит, говорит, что совершенно незачем вот так мучиться, что облегчить страдания не стыдно, и Рицке тоже можно дать лекарство. Но ты улыбаешься ей, и отказываешься. Каждый раз. И я тоже. Когда мы остаемся вдвоем я говорю не переставая. За всю жизнь так много не говорил, за обе жизни. Мне почему-то кажется, что стоит замолчать, и ты тут же ускользнёшь от меня. И я смотрю в твои лживые черные глаза, и говорю, говорю, говорю. А сводится все к одному: я здесь, я рядом, я тебя люблю. Последнее, единственное, что я так и не могу произнести вслух. Я сказал это однажды, и ты теперь умираешь. В палате стоит вторая кровать, но сплю я все равно у тебя под боком. Тебя ведь опасно оставлять, ни на секунду нельзя, и когда не сплю, я держу тебя словами, а когда все же засыпаю, то просто руками держу. Однажды под утро я просыпаюсь и ловлю себя на том, что машинально все чешу и чешу предплечье правой руки. Да что там такое, щиплет даже. Что я съел вчера, что высыпала аллергия? Заворачиваю рукав, и столбенею. Это не аллергия, это хуже. Ох, какая же гадость! Это оно, мое дурацкое истинное имя, нашло время когда появиться, гадость, гадость, ненавижу! Я тру и царапаю руку, давлюсь слезами, вот за что, зачем оно мне?! Наверное, бужу тебя своей возней, или ты не спал, ты ведь теперь почти не спишь, только иногда забываешься ненадолго. Горло перехватывает спазмом, говорить не могу, знаю, что открою рот и тут же разрыдаюсь. Просто показываю тебе свою руку. Кожа покраснела, и букв имени почти не видно, но они есть, я чувствую, как они жгутся. Ты смотришь на мою руку, на меня, снова на руку, щуришься, и явно ничего не понимаешь. Ах, ну да, Соби, извини, сейчас. Беру с тумбочки твои очки, они лежат там еще одним кусочком нашей общей лжи, как будто все в порядке. Осторожно надеваю их тебе, и снова показываю руку. Вот теперь и ты меняешься в лице. Пытаешься что-то сказать, но не хватает дыхания, машина шумит, и я понимаю, что все, рухнул наш обман. Рыдания вдруг проходят, а комната становится светлее. И я вижу, как от меня, от моего ненавистного глупого имени тянется нить связи, тянется, опутывая комнату, перепутываясь с твоей нитью, и уходит в никуда. А твоя нить вовсе не твоя, это связь Сеймея, она опутывает тебя всего, как липкая, ядовитая паутина, врезается тебе в горло, разрывая кожу, калеча, не давая дышать. Я пугаюсь, чувствуя, как меня заполняет бешенство и отвращение. Сметает все, в ушах звенит, и я тянусь руками к своей нити, и тяну ее, дергаю, рву, рву на мелкие кусочки, потом бросаю, хватаюсь за твою, она натянута как струна, и режет руки, но я все равно рву ее, сдираю с тебя, сдираю с себя, нет никаких связей, все, я не согласен, ты не согласен, ты бы ни за что не согласился, но тебя не спрашивали, и меня не спрашивали, и мы не согласны, я просто Рицка, ты просто Соби, отвалите все, мне это все не нужно, нам не нужно, мы Рицка и Соби, мы будем просто жить!! …Просыпаюсь и тут же чувствую на себе твой взгляд. Ты смотришь и улыбаешься. – Рицка... Так тихо, но я слышу даже со своей кровати. Как интересно, я вроде не засыпал на этой кровати ни разу... Сажусь. Голова немного кружится. И руки забинтованы, обе. Что произошло? И тут я понимаю, что машина не шумит. Смотрю на тебя, а ты улыбаешься: – Доброе утро, Рицка! Воспоминания приходят сразу. Я прыгаю к тебе, не помню, касался вообще пола или нет. Обнимаю, целую, наверное плачу, и ты смеешься, пытаешься обнять, отвечаешь на поцелуй, и в глазах у тебя кажется тоже слезы. В синих глазах. Наконец сажусь и задираю рукав. Ничего! Несколько царапин, это я сам разодрал, но никакого имени, ни следа! Ты требовательно тянешь меня за рукав. Ой, прости, вот смотри, никакого имени! Ты глазами показываешь на тумбочку. Ах, ну да! Нацепляю тебе на нос очки. Ты долго и придирчиво рассматриваешь мою руку, и, наконец, удовлетворённо киваешь. Хорошо! Устраиваюсь у тебя под боком и шепчу: – Доброе утро, Соби!