Двойная звезда

Наши первые общие летние каникулы мы провели, уехав в глухую провинцию. Место нашли случайно, по объявлению, списались с хозяйкой приехали посмотреть и остались на все лето. Сашико-сама, улыбчивая старушка, удивительно незаметная в собственном доме, сказала нам потом, что мы можем вообще приезжать, когда захотим, других постояльцев она не возьмет. И мы приезжаем. Дом ее стоит на краю деревни, в окружении густой зелени. У дома есть маленькая пристройка — в ней-то мы и поселились. Одна комнатка, в традиционном стиле. Минимум мебели, футон вместо кровати. Зато есть крошечная кухонька, и мы не привязаны к хозяйскому столу. И очень толстые не пропускающие звук стены, значит, мы можем разговаривать хоть всю ночь напролет, а с нами это случается. И прекрасное освещение, и ты можешь рисовать сколько угодно, а я могу читать, валяясь на футоне. И что особенно приятно, отдельный вход. А, значит, мы можем уходить и возвращаться когда нам вздумается, не боясь побеспокоить старую хозяйку. Так мы и жили все каникулы. Иногда разговаривали до рассвета, а иногда наоборот молчали целый день. Исходили все вокруг на много километров. В какие-то дни вставали до рассвета и шли на этюды. Ты сначала пытался оставить меня спать, но не тут-то было, сейчас, пропущу я такое! А на следующий день мы обычно спали до полудня. Ты много рисовал, я читал, нам на лето задали приличный список литературы, да и собственные планы были. Правда когда мы ходили на этюды, книги я брал с собой всегда, но предпочитал тайком смотреть на тебя. Если бы ты знал, какое у тебя лицо, когда ты рисуешь! Я могу любоваться на рисующего тебя днями напролет — не надоедает. Ты всегда сосредоточен и отрешен одновременно, и я отчетливо понимаю, что ты не здесь, и что вот так и выглядит, наверное, мастер идущий по Пути Кисти. Как по Пути Воина. Смотрю на твои руки, на уверенные и точные движения, и на лист, на котором, казалось бы, так просто появляется чудесный рисунок. А когда твоя рука замирает в задумчивости, надо смотреть в лицо, в глаза. В этот момент в глазах у тебя целый мир — не этот. Какая там система, вот она, настоящая магия, в твоих руках и глазах. Я всегда боюсь тебя отвлекать. Ты не обидишься и не расстроишься, но когда ты смаргиваешь и возвращаешься, это доли секунды, но в этот момент я каждый раз чувствую себя вандалом, разрушившим хрупкое волшебство. Как-то ночью я рассказал, как вижу тебя рисующим, и про миры в твоих глазах. А ты ответил, что теперь в каждом из твоих миров есть я. И как на это реагировать, вот кто бы мне объяснил! Но про миры я правильно увидел, все-таки. И мне в них можно. В один из дней мы как обычно сидели на берегу, ты рисовал, было солнечно, но немного ветрено, и состояние менялось очень быстро. Я теперь замечаю такие вещи, о которых даже не подозревал раньше. Смотрю на облака, на отражения в воде, на ветер, шевелящий бамбук и качающий кувшинки на пруду, вижу, как быстро меняется свет. Мой мир стал гораздо ярче и полнее. Вот что значит жить с художником. А мой художник тем временем отрывает от склейки очередной листок, небрежно отбрасывает его в сторону и, подумав пару секунд, начинает новый этюд. Ага, ведь каждые 15 минут вокруг нас новый пейзаж. Другой свет, все другое. И ты жадничаешь и не можешь остановиться, и я уже знаю по опыту, что добровольно остановишься только в двух случаях, когда бумага закончится, и если я тебя позову. Но я не позову, ни за что! Развлечь себя я и сам могу, а ты мне нужнее вот такой, открытый и счастливый, со светящимися глазами. Встаю и иду к пруду. Ты и так уже пару раз бросал на меня быстрый взгляд, еще придумаешь себе что -нибудь! Солнце порядком припекает, я босиком, осторожно трогаю воду — прохладная, но ногам приятно. Захожу по щиколотку, брожу туда-сюда. Вода прозрачная, а дно у прудика немного илистое, и я увлеченно разглядываю, как свивается в вихри поднятая мною со дна муть. За спиной шуршит бумага, ага, еще один этюд готов. Вечером буду сидеть и рассматривать, они у тебя все такие дивные получаются, как окна в момент, когда были нарисованы. Ты меня окликаешь, просишь быть аккуратнее. Ну, разумеется, я аккуратен! Да и тут же мелко совсем. Что со мной случится? Чуть глубже прудик весь в кувшинках. И мне вдруг очень хочется принести тебе одну. Но срывать жалко. И тут я вижу одну надломленную. О, вот это то что надо, ее уже до меня сорвали. Достану? Захожу по колено. Нет, не дотянуться. Еще подворачиваю штаны, оглядываюсь на тебя — ты увлечен работой, отлично. Так, сейчас еще шаг, еще, и... И нога вдруг не находит дна, тонет в иле, я теряю равновесие, вторая нога тоже скользит и я ухаю под воду с головой не успев даже пискнуть. И в ту же секунду вылетаю из воды обратно: ты держишь меня на руках, и твоим взглядом можно воспламенить этот прудик без всякой системы. А между нами плещет крыльями синяя бабочка. Совпадение, конечно, но бабочка точь-в-точь как те твои... Но их ты больше не можешь вызвать, мы, как сказали в твоей школе, уже не принадлежим системе, так что совпадение. Но какое! Ты вытаскиваешь меня на берег, в секунду стаскиваешь с меня мокрую одежду и закутываешь в плед с головой. Я пытаюсь было вырваться, да где там, от тебя разве вырвешься. Ты быстро вытираешь меня и что-то ворчишь, ругаешься небось. Ну, ругайся-ругайся, я все равно ничего не слышу, когда ты мне так по всем ушам трешь. И тут я замечаю, что все же сжимаю в руках несчастную кувшинку. И мне становится неудержимо смешно. – Давай-давай, оторви мне уже ушки и дело с концом! - ворчу я в плед. Но ты, конечно же, все слышишь, сдергиваешь с моей головы плед и укоризненно смотришь. – Рицка. – Что Рицка? На себя посмотри, тоже весь мокрый! - я отбираю плед и начинаю сосредоточенно вытирать тебя. Одной рукой неудобно, но в другой у меня кувшинка. Ты вытягиваешь у меня из рук несчастный плед. Я тяну его назад. Тогда ты сгребаешь в охапку всех нас, меня, плед и кувшинку. – Рицка, ну что ты делаешь? – Трудную работу, - вздыхаю я куда-то тебе под мышку. – Какую еще работу? В том чтобы утонуть, ничего трудного нет. – Неблагодарный, - продолжаю я ворчать, - Я тебе модель добывал. – Какую еще модель, русалку? – А вот! - и я машу где-то над головой рукой с зажатой в ней кувшинкой. Надеюсь, ты ее видишь. Надеюсь, я у тебя перед носом машу. Хотя нет, носом ты мне между ушей уткнулся, хорошо так. – Рицка! – Что? – Добытчик! – Для тебя стараюсь. – Хоть вообще тебя не отпускай. – Ну и не отпускай. – Ну и не отпущу. – И не отпускай. – Не отпущу, все. – Ну и ладно, я смирюсь, - ерзаю у тебя в руках. – Рицка, что ты там делаешь? - вот чудной ты, спрашиваешь, но не отпускаешь. – Смиряюсь! – Ну и как? – Успешно. – Хорошо. – Хорошо. Мы молчим немного, ты там не устал меня так держать, неудобно, наверное. – Тебе, наверное, неудобно. – В самый раз. – Ну и держи тогда. – Ну и держу. Мне кажется, ты улыбаешься. А мне так хорошо и надежно, что можно спросить. – Соби... – Да? – Ты ее видел? – Рицка, это совпадение. – Это точно не ты? - говорю совсем тихо, ты не должен услышать. – Я не могу, ты же знаешь. –Тогда просто держи. – Держу. – … – … – Соби, я тебя... – Не надо... – … – Я тебя тоже, Рицка. ...Кувшинку мы пустили плавать в стакан, и вечером ты нарисовал ее. А потом и следующим вечером и еще. И меня с ней, в нескольких видах. Почему-то говорят, что сорванные кувшинки совсем не стоят, но наша простояла до конца лета, еще больше двух недель. Наверное, у нее характер. Как и у нас.