Двойная звезда

После того, как разошлись официальные гости, мы еще какое-то время побыли в галерее, потом всей толпой пошли в ресторан. Я подозреваю, что ты с удовольствием улизнул бы домой, но повод обязывает, а у нас еще будет время побыть вдвоем. Вообще вечер в тесном кругу удался. Я не вполне представлял себе, как наши друзья из разных миров смогут общаться, это если мягко выразиться. Да что там, я как-то даже не думал, что у нас столько друзей, и системных тоже. Что та же Нана — друг. Или Нагиса. Это вообще невероятно. Кстати Нагиса удивила, мне кажется, даже Нану, а уж все четверо Нулей вообще пребывали в глубоком шоке. Потому как именно Нагиса оказалась первым инициатором сближения двух групп. Она задавала кучу вопросов, рассказывала какие-то смешные истории из школьных будней, и держала себя настолько непринужденно, что всем остальным только и оставалось, что последовать ее примеру, и как-то быстро и незаметно компании сначала перемешались, а потом снова распались, но уже на группы по интересам. Я на всякий случай под столом покрепче ухватил тебя за руку. Просто так, для себя, ну и чтобы ты чувствовал, что я рядом, я здесь. Так мы и сидим, удивляемся и любуемся на наших друзей. Вот Нагиса, Ямато и как ни странно, Мидори рассматривают что-то в планшете у Юйко. Ладно, про Нагису и Ямато еще относительно понятно, но Мидори-то как туда затесался? Но нет, ему явно интересно. А ведь судя по восторженным пискам, рассматривают безумных медведей Юйко! Нацуо, Йоджи и Яёй увлечены обсуждением компьютерных новинок. Сашико-сама укачивает на руках задремавшую Киоко что-то тихонько рассказывает Кое и Шинономе-сенсей. Обе кивают время от времени, слушают так внимательно, Коя даже рот приоткрыла. Накамура-сама с Наной обсуждают школьную безопасность, а Кио кокетничает с Ай. За вечер компании перетасовываются еще несколько раз, но всем кажется хорошо. ...Когда мы, наконец, добираемся до дома, то оба думаем только о постели. В душ, и спать! Но не тут-то было. Сказывается напряжение последних дней, и не смотря на усталость уснуть нам не удается. Помучавшись какое-то время мы решаем смириться. На улице роскошная апрельская ночь тепло как летом, и ясное высокое небо. С балкона, наверное, и звезды видны. Встаем, ты идешь заваривать чай, а я вытаскиваю на балкон старенький футон и несколько подушек. Ты приносишь термос и кружки, я одеяло и вот мы уже устроились смотреть на звезды, завернувшись в одно одеяло на двоих. Нам тепло и очень спокойно. Самое время спросить. – Соби, мне показалось, или они немного испугались Чистоты? Ты отвечаешь не сразу. – Скорее пристыдились. – Это как? – Понимаешь Рицка, когда мы видим систему первый раз, то все испытываем сходные чувства. Сопричастность чуду, ощущение ее мощи и своих возможностей. И ее безграничность. И еще безопасность. В первый раз там всегда очень спокойно. Как будто... Весь мир в твоих руках и мир этот... любит тебя? - ты хмуришься. - Что-то я плохо говорю! – Я понял, это все понятно по картине. – Видно? Хорошо. Так вот, потом нам объясняют правила, и учат драться. А после первого боевого входа система меняется. Ты видел, как. Это место, которое подчиняется, отзывается на наши пожелания и дает силу. Равнодушно. Любви больше нет. И неизвестно, что было бы, если бы мы ставили перед собой другие задачи. – Ты думаешь, она разумная? – Она отзывчивая, по крайней мере. И знаешь, я до сегодняшнего вечера не был уверен, что все первый раз видят ее одинаково. А потом она меняется под каждого из нас, по-разному. И получается, что мы... Мы ее создаем. И уничтожаем тоже. Я слушаю затаив дыхание. – Соби... А я? Я ведь не видел ее такой... Почему? - но я вдруг понимаю все сам. - Я знаю! Соби, наверное, мой первый раз был еще до тебя. То есть я просто забыл... Ты обнимаешь меня, целуешь куда-то в висок. – Рицка... Я так боялся что эта картина... С одной стороны я очень хотел, чтобы ты увидел ее такой, а с другой... Я ведь знал с самого начала, с нашей первой встречи, что ты был в системе до меня. И более того, ты уже участвовал в бою. Я не знаю обстоятельств, но это должно быть что-то очень нехорошее. – Соби, а может... Может это как-то связано с моей амнезией? – Не исключено. Особенно если тебя насильно инициировали. – Ты думаешь, это мог быть Сеймей? А ведь мог быть! Я знаешь, что думаю? Мамина болезнь не его ли рук дело? Ведь как-то уж очень быстро и остро все развилось. И с тех пор ни одного приступа не было! Ни самого маленького. Но так ведь не бывает! Или бывает? – вздыхаю, я совсем запутался… - но по всему получается, что это мог быть Сеймей… – Не знаю. Рицка, мне очень жаль, но я действительно не знаю. – Ладно, ну ты-то тут при чем? И не надо копаться, меньше знаю, крепче сплю. – Оно и видно, как ты крепко спишь! – Сам такой. Ой, вот в макушку целуй-целуй, у меня мурашки бегут до самого хвоста, приятно. Кладу голову тебе на плечо. – Знаешь Соби, я раньше очень боялся, что я всего лишь эпизод на пути. Сначала боялся, что если память вернется, то я исчезну совсем, непременно забуду все, что было после амнезии. Потом боялся, что даже если не забуду, то перестану быть собой. Ведь тогда во мне придется уживаться двум Рицкам, а они совсем разные. На самом деле я и сейчас еще немного этого боюсь. – А я не боюсь, что ты перестанешь быть собой. И до и после это был ты один, Рицка. Просто внешние обстоятельства были разными. – Вот, и я тоже теперь так думаю. А вообще интересно, как это, помнить себя всего с самого начала, с раннего детства. Соби, как это? Ты вздыхаешь почему-то немного виновато. – Боюсь я не смогу тебе ответить. Я раннего детства тоже не помню. – То есть как? А родителей? – Нет. – Совсем? - ой... – Почти. – То есть что-то все же есть? Что? Ой, то есть нет, не надо, если тебе тяжело не говори! – А я не знаю, тяжело или нет, я об этом никогда и не говорил. Если хочешь, попробую. – А ты? Ты сам? Готов об этом говорить? Хочешь? – Пожалуй, да. Хотя говорить там особо не о чем. Я действительно почти ничего не помню из времени до Семи Лун. Мне тогда только исполнилось шесть, ты знаешь. Я был единственным, и насколько помню, любимым ребенком. Подозреваю, что и порядком избалованным. По крайней мере, потом мне это частенько ставили в вину... - ты немного выпутываешься из одеяла, наливаешь нам чай и продолжаешь. - У меня не осталось никаких негативных воспоминаний… Из позитивных... обрывки. Лиц тоже совсем не помню. Поворачиваюсь и осторожно заглядываю тебе в лицо. Ты смотришь мимо, видя сейчас не меня. – Помню только мамины руки, и голос, когда она читала мне на ночь. Нет, еще помню, как мы играли, она лежала на кровати, согнув ноги в коленях, а я сидел сверху на них. Мама качала меня и всячески смешила, и отвлекала, а я старался поймать момент, когда она внезапно раздвинет колени, и я с визгом провалюсь на мягкий матрас. Я старался успеть быстрее и в нужный момент скатиться ей на живот. Наверное, тогда я был совсем маленький, умещался у нее на животе целиком. Нам было весело, я слышу ее смех, как будто он звучал секунду назад, а лица все равно не могу вспомнить. Совсем... Отставляю свою чашку и забираю другую у тебя. Беру тебя за руку и переплетаю пальцы. Шепотом говорю – Продолжай... – Надо же, оказывается вовсе и не ничего! Я отлично помню, как ходил с отцом в додзё. Отчетливо вижу лицо сенсея, мог бы нарисовать сейчас. Даже приемы помню, интерьер, цвета и рисунок на татами, как именно была оплетена рукоять тренировочного меча, и еще кучу неважных мелочей, но не лицо отца. А еще очень четкое воспоминание про папу, как он учил меня кататься на двухколесном велосипеде. Мне все никак не удавалось почувствовать равновесие, и в итоге папа крепко держал меня сзади за лямки комбинезона, и бегал за мной по двору. Я крутил педали, разгонялся и тут же терял равновесие, а папа в этот момент всегда успевал выдернуть меня вверх. Велосипед летел на асфальт, а я болтался в воздухе у папы в руках и задыхался от счастья! - ты улыбаешься. – Кажется, под конец я уже нарочно падал. Он бегал так со мной полдня, но ездить научил. Ты отвечаешь на мое пожатие и говоришь дальше. – Помню, как родители водили меня в детский рисовальный класс. Видимо я ходил туда часто, потому что этих воспоминаний довольно много. Очень ярко помню, как после моих занятий мы все втроем гуляли в парке, я хвастался своим рисунком, мама гладила меня по голове, у нее всегда были очень теплые руки. А потом мы обсуждали воскресную поездку на мой День Рождения, ели мороженое, папа закружил меня и вдруг посадил на плечи. И небо было такое пронзительно синее, и сразу оказалось так близко, что если как следует потянуться, то обязательно получится до него достать и окунуть пальцы в эту бесконечную синеву. И тогда весь мир будет у меня в руках... Надо же, оказывается, не так уж мало я помню! Почему я раньше не вспоминал? Мы ведь были хорошей семьей. Это я помню. Знаешь, Рицка, у них голоса менялись, когда они обращались друг к другу. Они это знали? А еще они постоянно касались друг друга, невзначай, будто бы случайно, никто и не заметит, но я замечал, потому что до меня они тоже так дотрагивались. Легко, едва заметно, задеть плечом, скользнуть по запястью, по щеке — смахнуть соринку, поправить челку. Ничего особенного для других, смысл предназначался только нам: я тут, я рядом, я тебя люблю... Я знаю, знаю. Мы с тобой тоже так делаем... – А знаешь, мы с тобой ведь тоже так делаем! А еще я теперь понимаю, почему не вспоминал ничего о них. Сработал инстинкт самосохранения, иначе я бы просто не выжил. Откуда бы у совершенного оружия взяться счастливому детству? Я забываю, как дышать. Очень хочу тебя прервать, ведь сейчас ты расскажешь о том, что было после, о школе. И тебе наверняка будет больно. Но… Ты ведь чуть ли не впервые так много и так легко говоришь о себе. Может стоит продолжить? Но ты прерываешь себя сам. - Остальное ты знаешь. Так что, наверное, не стоит дальше портить вечер. - Я знаю факты. И могу догадываться о твоих чувствах. Но... Мне кажется, что если ты расскажешь о них, то... - что ж я с таким трудом слова подбираю? - Они как бы станут вне тебя. И будут причинять меньше боли. - Может ты и прав. Но тебе же придется слушать. И что-то я сомневаюсь, что это доставит тебе удовольствие. - Надо воспринимать это как лекарство, оно не бывает вкусным, зато полезное. - Это ты на мне сейчас как психолог разминаешься? Ах ты! Еще и шуточки шутишь! А с другой стороны это ведь здорово, что ты способен пошутить даже в такой момент. Я когда-то думал, что ты вообще не умеешь... Надо поддержать тон. - Конечно! Мне ж практика нужна! – На пациентах так не практикуйся, надо было сворачивать исповедальню, - усмехаешься ты, и усмешка отдает горечью. - Так, на чем я остановился? На том, как мое детство закончилось. Кажется, прямо на следующий день после нашей с родителями прогулки. Со следующего занятия в изостудии меня не забрали. Помню, как долго сидел в раздевалке, наверное, несколько часов, взрослые переглядывались, шепотом переговаривались и очень странно на меня смотрели. Кто-то дал мне яблоко, большое и зеленое, я так и сидел с этим яблоком, не понимая, что же происходит? До сих пор не люблю зеленые яблоки, они тревожные... Наверное, я должен был испугаться, но не пугался. Просто сидел и ждал. Не понимаю, откуда я был так уверен, что ничего плохого со мной произойти не может? Ни со мной, ни с нами. Только яблоко в руках очень мешало. А потом за мной пришли. Ну вот и добрались до самого... – Тот человек представился другом моей мамы, сразу, не виляя сказал, что родители умерли, и поскольку других родственников у меня нет, то он так и быть возьмет меня к себе на первое время. А дальше посмотрим, что со мной делать. Человека звали Минами Ритсу. Сначала я называл его Минами-сан, а потом, когда официально стал его учеником и воспитанником, Ритсу-сенсей. Следующее, что я помню, это похороны, кладбище, и свой панический ужас. – О да, твой рассказ про это и я на всю жизнь запомнил... - как и воспоследовавшие события. – Рицка, давай все же остановимся, я делаю тебе больно. – Да, но... Это твоя боль, я ее просто делю. Если можешь, давай продолжим. – Странно, но, кажется, могу. Хорошо, только, останови меня, если... – Остановлю, если. Ты криво усмехаешься. – Сидим тут с тобой как выброшенные не берег жертвы кораблекрушения... – Чур я Робинзон! – Разумеется! - ты тянешься к сигаретам, прикуриваешь. - Ритцу... Странно наверное, что я не смотря ни на что так долго доверял ему. И что уж обманывать себя, любил. Синдром заложника - у меня никого больше не было, он стал моим опекуном, учителем и центром всей моей жизни, вся она вертелась вокруг него. Тем более что всю ее он жестко контролировал. Он решал не только то, что я должен делать и с кем и как общаться, но и что должен думать, и что чувствовать. На следующий день после похорон Ритсу-сенсей рассказал мне про школу, про жертв и бойцов. И предложил очевидный выбор между страшной реальностью и волшебной школой. Но чтобы попасть туда я должен беспрекословно подчиняться, не задавать вопросов и не показывать характер. Никак и никогда. На это у меня больше нет никаких прав, если я хочу учиться в волшебной школе Ритсу. – Вот так вот буквально? – Да. Он всегда так делал. И меня забрали в школу. А там уроки и тренировки, Ритсу-сенсей, не смотря на то, что обычно дети попадали в школу в более старшем возрасте, не стал ждать и полностью включил меня в учебный процесс. А еще имела место и обычная школа, я был слишком мал чтобы ее игнорировать, мне надо было дать хоть какое-то общее образование. Так что времени на переживания особо не было. Да и переживать, и вообще демонстрировать эмоции мне запретили. «Твои чувства никого не интересуют, это слабость, а ты должен быть безупречен, Соби-кун, иначе кому ты будешь нужен?». Я вздрагиваю. Кажется, я слышу голос этого человека… – Только вечерами, оставаясь наедине с собой, когда я больше не мог справиться со страхом и одиночеством, скучал по семье, по привычному образу жизни, по ласке и вниманию, я шел со всем этим к единственному, к кому вообще мог пойти. Наверное, Ритсу и сам был не рад, что взял меня к себе. У него ведь был выбор, он мог бы просто привести меня в школу, да так и оставить. Сейчас я понимаю, что сделал он это вовсе не ради меня, но долгое время считал это огромной жертвой с его стороны и был благодарен ему за это. А так представь, в его размеренной жизни появились совершенно незнакомые проблемы, маленького ребенка надо было кормить, одевать, учить и как-то воспитывать. Со всем этим он хоть нехотя и весьма своеобразно, но справлялся. Но вот когда я, заплаканный, прибегал к нему по ночам, вот тут он не знал, что делать. И как бы строго он меня ни воспитывал, как бы ни запрещал, я все равно продолжал пугаться, просыпаться в слезах и прибегать к нему в спальню за лаской и утешением — чего он неспособен был мне – а может и вообще никому - дать. Не знаю кого благодарить за совет вернуть мне что-то из прошлого, что-то, что отвлекло бы маленького ребенка и послужило бы стабилизатором и связующим звеном между навсегда утраченным будущим и нынешним настоящим. Не знаю, в одиночку ли Ритсу-сенсей принимал это решение, или действительно в кои-то веки прислушался к чьим-то советам, но не прошло и пары месяцев после похорон родителей, как он снова начал водить меня на рисование. Наверное, я вконец измучил его своими ночными истериками. Но мне было поставлено жесткое условие: никогда, никогда больше не переступать порог его спальни и ни при каких условиях не прикасаться к нему, вообще никого не трогать и ни с кем не заговаривать, пока не разрешат. И чтобы моих слез никто и никогда больше не видел. «Ты понял, Соби-кун, никто и никогда! Ты и без того с изъяном, а если еще и будешь демонстрировать всем подряд свои слабости, то вообще никогда не сможешь выполнить свой долг. А без долга ты не существуешь!» Наверное, я просто не понимал тогда его слов, но это показалось мне мизерной платой за кусочек прошлой жизни. Условия Ритсу-сенсея я выполнял неукоснительно, оказавшись почти в полной изоляции, но зато у меня появилась часть жизни, существовавшая только для меня. Место, где я мог быть просто самим собой, причем представляющим какую-то ценность, а не ошибкой природы, которую Ритсу-сенсей милостиво пытался исправить. Ритсу-сенсей, думаю, никогда не одобрял этих моих занятий, но вынужден был их принимать — я перестал прибегать к нему ночами, и вообще стал послушным и тихим, совершенно непохожим на других своих ровесников. Но именно этого сенсей и добивался. Со временем он наверняка рассчитывал прекратить эти мои «ненужные развлечения, на которые у тебя нет ни времени, ни права» но храбрости не хватило. Безопасней и проще было позволить мне рисовать, чем ликвидировать последствия очередного неконтролируемого выброса силы: после инициации в системе именно так я и реагировал на угрозы моей единственной радости. Я не спорил, даже про себя, но вокруг поднимался вихрь инферно, после которого приходилось ремонтировать помещения, а я проводил недели в больнице. «Ну, по крайней мере, сила у тебя есть» усмехался сенсей. Но бороться с «ненужным развлечением» перестал, и в итоге, кажется, даже убедил себя, что это было его решение, а не моя победа, единственная победа над ним. «Рисуй, Соби-кун, тебе пригодится чувство прекрасного» И я рисовал. Каждую свободную минуту. И всегда отключался, рисуя, не оставлял в себе ни одного постороннего чувства, ни одной мысли, только работа. Пожалуй, именно благодаря рисованию я сумел и выжить, и сохранить рассудок. У меня под рукой всегда была дорога в иной мир, в мир, где нет ни страха, ни боли, ни долга. Что бы я ни рисовал — это всегда была игра с реальностью. Вот бабочка садится на цветок. Это видят все остальные, но я то знаю, что этот цветок стоит в вазе, а ваза на веранде в доме, в котором живет мальчик, у которого все хорошо... – Я знаю, про картины я знаю... Но как ты выжил все равно не понимаю. – Ну, на самом деле я не чувствовал себя таким уж несчастным. Другая жизнь скоро забылась практически полностью, а внушения Ритсу-сенсея проникали все глубже и глубже. Я верил в то, что единственный доступный мне путь — это попытаться стать идеальным бойцом, сильным и полностью покорным. Судьба человека в системе — его имя. А у меня имени нет, я чистый боец. Замена. Суррогат. Сбой системы. Что может толкнуть жертву дать свое имя чистому, как я? Только моя безупречность. Узнать, хотя бы частично, что такое «на двоих одна душа» я смогу только благодаря милости жертвы, принявшей меня. И должен быть ей вечно благодарен за эту подачку. Иначе так и останусь никем, пустышкой, системной ошибкой. Жертва же вынуждена взять чистого бойца только в двух случаях, когда ее одноименный боец погиб или не найден. В обоих случаях это тяжелое решение для жертвы, заменить естественную, природную связь суррогатом, поэтому я должен хоть немного облегчить жертве ее решение. Если оба, и жертва, и чистый боец, примут друг друга, то жертва даст чистому бойцу свое имя. Если же этого не произойдет, то можно создать искусственную связь, написав имя на бойце. Тогда связь будет односторонней, от жертвы к бойцу. «Но ты, конечно же, не допустишь такого позора, Соби-кун». А я допустил... – Ты? Почему ты так уверен, что это была именно твоя вина? А, например, не Сеймея? - Сейчас не уверен. Но тогда... Понимаешь, лет в десять я окончательно уверился в том, что Ритсу-сенсей воспитывает меня для себя, и когда, наконец, я вырасту и стану по-настоящему сильным, он даст мне свое имя. И я старался изо всех сил. Мечтал отдать ему всего себя. И потом я был уверен, что именно это встало между мной и Сеймеем. Он знал, что я хотел служить Ритсу, а не ему. Собственно, это было первое, что он вообще обо мне узнал. - Ты его оправдываешь что ли? - Нет, просто пытаюсь объяснить. У Сеймея был повод... не испытывать ко мне теплых чувств. - Угу, он узнал, что ты, впервые услышав о нем десять минут назад, оказывается, не ждал его всю жизнь, и в ответ первое что он сделал, это изувечил тебя... Адекватная реакция, нечего сказать. - Не особо адекватная, но мы с Ритсу его спровоцировали. Но почему ты позволил Сеймею себя покалечить? Ты ведь тогда еще не был с ним связан, и мог сказать «нет». Ведь мог? Конечно, я не задам тебе этих вопросов, но ты чувствуешь и, как часто с нами бывает, отвечаешь на незаданные, будто мысли читаешь. - Мне после отказа Ритсу было все равно что произойдет. А потом появилась связь, и стало поздно сопротивляться. - Вот не смей себя винить! Ритсу подставил тебя, это его вина, и.... И знаешь, он не только тебя подставил, если подумать, то и Сеймея тоже. Может быть, получи он сразу своего одноименного бойца, все бы не зашло так далеко. - Ритсу всегда верил в то, что делает как лучше для нас обоих. - И когда порол тебя, тоже верил в лучшее? И когда насиловал двенадцатилетнего? - ох, что ж я несу, язык мой враг мой, прости Соби... - Ни он, ни я тогда не воспринимали это как изнасилование. Я был готов на всё ради него, да и о нормах отношений имел весьма смутное представление. А он может быть и до сих пор не понимает, что делал... - Как можно не понимать?! Это вообще надо кем быть?! – Эй, хорош насильников-то оправдывать, совсем с катушек съехал?? Ты вдруг резко поворачиваешься ко мне. – Рицка! Я наговорил лишнего. – Соби... Я не хочу, чтобы это с тобой происходило. Но оно всё уже произошло, с этим я бессилен что-то сделать. Поэтому я хочу знать. Это ведь важно... Это часть тебя, твоя личная история. Я хочу знать всё. – А всё остальное ты знаешь. - Я его ненавижу… - Кого? - Ритсу-сенсея! - Рицка, понимаешь… - Вот только не говори, что простил ему! - Нет, увы, еще нет. Но, по крайней мере, теперь я его понимаю. Не оправдываю, не делай таких страшных глаз, но понимаю. - Что тут понимать?! - Рицка, он в какой-то степени тоже жертва обстоятельств. Ритцу был влюблен в мою мать, если я верно понимаю, она ему отказала, и ушла из системы вместе с моим отцом, который системе никогда не принадлежал. И Ритцу ей этого… Этого всего не простил. А потом она умерла, и оставила меня. А боец Ритцу погиб ослушавшись его приказа и не выдержав болевого шока, и я думаю, что сам Ритцу так до конца и не смог это отпустить. Как и мамин отказ. Поэтому и… пытался воспитать меня именно так. Ну и заодно мстил моей матери, и думаю, что и себе тоже. Там и чего-то одного вполне хватило бы чтобы... утратить границы реальности, а на мне всё сошлось. И сын «той женщины» и боец, да еще чистый, и оказался в его полной власти... Если вдуматься, это он так меня спасал. Как умел. - Угу, с такими друзьями точно враги не нужны… Ему голову надо лечить! Как ты можешь его оправдывать? - Я не оправдываю! По-моему, он уже достаточно заплатил за свои... ошибки. - А я не могу простить! Он же все равно ни черта не понял! - Не знаю... Но в любом случае я не хочу больше таскать за собой обиду. - Понимаю. А я… наверное все еще люблю Сеймея. Не смотря ни на что. Все понимаю, но внутри – все еще люблю. Знаешь, я иногда придумываю себе какие-то сказки, в которых все заканчивается хорошо, и Сеймей… возвращается домой и... Или хотя бы обретает покой. - Может когда-нибудь так и будет. - С мамой ведь теперь все хорошо! - Вот именно. Я вдруг замечаю, насколько сильно стиснул твои руки. Вот же, еще синяки останутся! – Рицка, в итоге всего этого мы встретили друг друга. И знаешь, наверное, надо учиться у жизни. Мы не можем изменить прошлое, но настоящее и будущее в наших руках. – То есть это судьба нас такими окольными тропами сводила? – Получается так. – Вообще-то могла бы и что-то попроще выбрать. Или остановиться на чем-то одном. А то трепала-трепала сначала, а потом... – Зато теперь я буду тебе самым лучшим Пятницей. Ох, ну откуда в тебе еще силы на шутки берутся, а? Я вдруг отчаянно зеваю. – Соби... А если человек не будет драться в системе? В смысле никогда не будет? – То может у всего этого и появится какой-то смысл. Может он начнет изучать другие возможности системы, может научится выносить в эту реальность что-то более полезное, чем боевые заклинания. Хотя... Наверное пока это слишком большая ответственность. Да, я понимаю о чем ты. И жертвы и бойцы могут воздействовать на обычных людей, могут перемещаться, могут иногда материализовывать предметы и воздействовать на них... А ведь никто не стремился к такому использованию системы. А если найдется кто-то, кто будет стремиться? – В общем, я надеюсь, что такой человек все же появится, - подводишь ты итог, - потому что рано или поздно, но система начнет проникать в реальность. И пусть руки, в которые она попадёт, будут добрыми. – Ты для этого написал картину? – Да в надежде, что они задумаются. – И что-то изменят? – Или хотя бы попытаются.