Признание в ненависти

Больше в этот день ничего интересного не произошло. Распрощавшись с Олегом, Евгения поехала в учхоз – рассказать о результатах расследования Опариным, а заодно и перекусить. Она с утра ничего ещё не ела, и теперь чувство голода давало о себе знать. А майор Соколов отправился на работу, дабы предстать пред грозные очи начальника Виктора Петровича. На следующий день Евгения Алексеевна поднялась поздно – около полудня. Занимаясь повседневными делами, девушка постоянно думала про несчастную Копаеву, стервозную Пакитченко и Олега Владимировича, который вчера проявил себя настоящим рыцарем. Вспомнив Паштета, Званская усмехнулась. Что и говорить, Соколов очень харизматичен и красив – что редко сочетается. И характер у него не такой уж и плохой. Язвителен, любит поспорить, но умеет признать свою неправоту. А вспомнить, как он вчера на неё смотрел... «Интересно, а сколько ему лет?» – неожиданно подумала Женя. «Тридцать точно есть, а может и тридцать пять. Он лет на десять старше меня. Хотя... Для Леаны Дженнер и Максима Белина разница в возрасте не являлась помехой». «Господи, и о чём я только думаю!» – укорила себя учительница. «Он наверняка женат. Хотя, опять же, если бы он был семейным человеком, то вряд ли бы стал проводить столько времени со мной. И кольца я у него не видела...» Тряхнув рыжими волосами, Евгения заставила себя подумать о более важных делах. Например, о той же Леане. И о несчастном Романе Свистуне. «Надо ещё раз съездить к нему», – решила Званская. «Он – единственный, кто может дать хоть какую-то информацию о встрече Людмилы с Леаной. И вообще, он нуждается в поддержке. Надо попытаться вытащить его из депрессии». С такими благородными мыслями Женя отправилась по уже знакомому адресу. *** На этот раз ждать, когда дверь откроется, пришлось очень долго. Прошло уже минут пять, а на звонки никто не отвечал. Наконец, потеряв терпение, Женя толкнула дверь квартиры Романа – и та на удивление легко распахнулась. Званская, опешив, отступила назад. Квартира, казалось, была насквозь пропитана чем-то неприятным и опасным. Обиталище Романа сейчас было ещё более негостеприимным, чем те кусты, в которые так опрометчиво нырнула Женя тем роковым вечером. – Роман! Вы здесь? – тихонько позвала учительница и в нерешительности шагнула на порог. Никто не ответил. Из полутёмного коридора тянуло неприятным запахом. Стиснув зубы, Евгения Алексеевна шагнула внутрь. Портреты Людмилы Копаевой на стенах смотрели на незваную гостью с укором. Женя, стараясь не обращать на них внимания, прошла в гостиную – и застыла, не в силах сделать ни шагу. На комоде стоял тот самый последний рисунок Романа. Перед ним лежал букет белых лилий. Но не этот импровизированный алтарь привлёк внимание Евгении. На полу, широко раскинув руки, лежал Свистун. Кожа его в тусклом, проникавшем из-за полуприкрытых занавесок свете казалась мертвенно-жёлтой. По запястьям стекали тёмно-алые ручьи крови. Мельком взор Евгении Алексеевны зафиксировал острый нож, валявшийся рядом с Романом, и белеющий неподалёку листок бумаги. А затем разум уступил место инстинкту, и ноги сами вынесли учительницу из квартиры. *** Олег Соколов примчался на удивление быстро. Ещё по дрожащему голосу Жени, сообщившей ему о самоубийстве Свистуна, он понял, что девушка находится на грани нервного срыва. Когда же майор, эксперт-криминалист и ещё несколько членов следственной бригады прибыли на место, их встретила смертельно бледная Званская. Губы у Евгении дрожали, и она постоянно их кусала. По прерывистому дыханию и покрасневшим глазам можно было догадаться, что учительница плакала. И Олег её за это совершенно не винил. Дача показаний не заняла много времени. Налицо были все признаки суицида. Роман оставил после себя вполне лаконичную и понятную записку: «Не могу больше жить. Ухожу к ней. Прощайте». – Вы ни в чём не виноваты, – в который раз убеждал Олег Евгению Алексеевну. – Нет, я виновата, я знала, я чувствовала, что что-то не так! Если бы я приехала на несколько часов раньше, я бы сумела его остановить! Майор тяжело вздохнул: – Вы ничего б не смогли сделать. Он твёрдо решил умереть, и помочь ему было нельзя. Подумайте сами, где ему было бы лучше – здесь, где каждая вещь напоминает о погибшей возлюбленной, или там, где... возможно, ему лучше. – Вы сами не были... там! Откуда мы можем знать, лучше ему или хуже! – несмотря на ситуацию, яда в голосе Жени не убавилось. – Вряд ли ему где-нибудь будет хуже, чем здесь. Неожиданно в коридоре послышались голоса, среди которых один показался следователям знакомым: – Что значит «умер»? Вы всё врёте! Он не мог умереть! И потом крик, который словно был исторгнут из самых глубин человеческого существа: – Нет! Рома! Женя и Олег переглянулись. – Интересно, что здесь понадобилось Еве Пакитченко? – с нарочитой безразличностью произнёс майор. – Наверное, она хотела его поддержать. Так же, как и я... – Евгения шумно вздохнула. Через несколько минут дверь раскрылась, и в комнату влетела Пакитченко. Глаза её сверкали, чёрные волосы были растрёпаны. Всё её существо пылало такой ненавистью, что даже Олег содрогнулся. – Выы!!! – провыла Пакитченко. – Это вы довели его до самоубийства! – Что за чушь! – вскинулась Женя. – Ты! Ты сама вчера говорила мне, что он в депрессии! Значит, ты была здесь! Ты, ищейка, со своими расспросами не давала ему забыть! Он больше не мог выдержать! Это ты во всём виновата! Ты погубила его! Ева в этот момент выглядела абсолютно безумной. Казалось, ещё чуть-чуть – и она кинется на учительницу и попытается выцарапать ей глаза. И Женя, по-видимому, заразилась этим безумием. – Ты! – не хуже Евы завизжала она. – Это ведь ты убила Людмилу? Признавайся! Ты, или кто-то из твоих прихвостней! А теперь ты пытаешься свалить вину на меня! Он не мог жить без Людмилы, понимаешь ли ты это! Ты сама его погубила! – Не смеей! – Пакитченко перешла с крика на шёпот. – Я не убивала... Я бы никогда... Как ты посмела??? Она задохнулась и стрелой вылетела из квартиры, напоследок опалив Евгению убийственным взглядом. – Зачем вы её вообще пропустили? – взорвался Олег. Не слушая оправданий полицейских, Женя вылетела на улицу. Ею всю трясло – от ненависти и, что самое горькое, от осознания правоты Пакитченко. «Она права, это я виновата! Не надо было расспрашивать его!». Каким-то уголком своего сознания Женя понимала, что она всё равно ничего не смогла бы изменить, но мириться с этим было ужасно больно. В душе Званской поднималась бессильная злость – на Пакитченко, на себя, на Олега... – Евгения! Подождите! Олег догнал девушку и пошёл рядом с ней. – Куда вы идёте? – Куда угодно, только бы подальше отсюда! – Послушайте! Вам не стоило так реагировать на слова этой психопатки. – Она не психопатка! Она говорила правду, я это чувствовала! Она не убивала Людмилу! А это значит, что мы пошли по ложному следу! – Евгения, успокойтесь! – Успокоиться?? После того, как меня назвали убийцей? Вы думаете, это возможно? – Для вас, что так много значат слова этой... Пакитченко? – Она права, и это самое ужасное! – Евгения, если вы хотите быть следователем, вам следует реагировать гораздо спокойнее. – А вы сами-то как бы на такое отреагировали, а, майор Соколов? – Меня трижды называли убийцей, пять раз – «поганой ищейкой» и один – предателем. Причём сделала это женщина, которая сама от меня ушла. – Ваша жена, надеюсь? – Нет. Я не был женат. И вообще, – неожиданно вспыхнул майор, – немедленно прекратите язвить! – Вы не имеете права мной командовать! – Раз уж вы вызвались помогать мне, то будьте любезны соблюдать мои правила! – Да, вызвалась, и уже тысячу раз пожалела об этом! – Что же мешает вам покинуть меня? – Ничего! Выкрикнув эти слова прямо в лицо следователю, Женя развернулась и бегом кинулась в сторону автобусной остановки – благо за разговором они не заметили, как дошли до неё. Олег, проследив за девушкой, крепким словцом высказал всё, что он думает, и отправился обратно – в скорбную квартиру Романа Свистуна.