Убить бы тебя... да себя жалко.

      Сижу чищу архивы на ноутбуке, перебираю старые файлы. Тихо трещит белая лампа над столом, щелкает мышка. Странно щелкает, будто с эхом, хотя какое эхо в простой комнате?       Прислушиваюсь. Ясно слышится собственный пульс.       Показалось. Отправляю в корзину очередной неудачный рисунок.       С грохотом дверь падает в проем, с мясом выдернутая из стены. Комнату заполняет безумный хохот гиены.        – Ой, что я прине-е-ес… слышь, ты, ленивая задница, а ну сюда! Шнелле!       С тихим душевным стоном роняю лицо на клавиатуру.       Он стоит посреди комнаты в черном шелковом до пят халате, по которому разгуливают ананасы в солнцезащитных очках, и обнимается с пучком тонких длинных палок, ярко- зеленых и блестящих, будто полированные.        – Ты опять за свое?        – Ага, – он улыбается во всю ширь, показывая полный комплект зубов, – клево, да?        – Ладно, жди. Подчищу эту папку, и займусь тобой.       Продолжаю удалять ненужные файлы. В отражении на экране вижу, как за моей спиной он вальсирует в обнимку со своим бамбуком.        – Скоро уже?        – Нет.        – А теперь?        – И теперь нет.        – Ну а теперь, а?        – Отвали, а?        – Ты меня не лю-юбишь… – всхлипывает он, утирая скупую мужскую слезу.        – А тебя есть за что любить-то?        – Хм, тоже верно. А теперь тебе сколько осталось?        – Ты бы его пока набил что ли… – киваю в сторону бамбука.        – Как обычно?        – Можно подумать, ты меня хоть раз послушаешься.        – Действительно, – он исчезает с экрана, наверное, сев на пол. Ну, или на потолок. С бамбуком он такое может. И не такое тоже может.       Прошло полчаса. Выключаю и закрываю ноут.        – Ты еще здесь?       Вокруг тишина, звенящая и тонкая, легкая дрожь ручейком бежит по спине.       Оборачиваюсь.       Он стоит так близко, что я ощущаю запах шелка. Зеленый чай, железо и еще что-то сладкое, незнакомое. Ананасы с халата пялятся на меня, ехидно улыбаясь и пряча свои хитрые гляделки за моднючими очками шоколадного оттенка. Поднимаю голову. Матерюсь сквозь стиснутые зубы.       Он нависает надо мной, кокетливо закусив кончик тонкого шнурка-пояса и полузакрыв глаза, улыбаясь каким-то своим темным мыслишкам. Запрокидывает голову, зубами тянет за поясок, заодно показывая крепкую красивую шею и ключицы. Медленно и с неохотой ползет бантик, освобожденный от плена шнурок змейкой ложится на грудь, черным на пол льется шелк, открывая тело. Более чем неплохое тело, хотя не удивительно – сколько он уже меня таскает, бегая сквозь тысячи километров с моей безвольной тушкой через плечо?        – Уже интересно, да? – шепчет он, скользнув кончиком языка по губам, сначала по тонкой, красиво очерченной верхней, затем по пухлой нижней, – конечно интересно. Я ведь няшка.        – Опять афродизиак в бамбук подмешал?        – О нет, – томно улыбается он, таинственным полушепотом с хрипотцой вылепляя из каждого слова коробочку с сюрпризом, – хуже, гораздо хуже.       В его руке появляется бутылочка с клубничным сиропом для мороженого. Зубами отвинчивает пробку, стреляя глазами в мою сторону, слизывает с тонкого горлышка розовато-алые капли.        – Ты будешь кричать, – смотрит мне в глаза, улыбаясь высокомерно и растягивая слова. Сироп тонкой неторопливой струйкой льется на его грудь, – ты будешь просить пощады и проклинать меня, но все будет бесполезно.       Полупрозрачная ленточка алого медленно ползет вниз по животу, насыщенной капелькой останавливается в пупке и идет дальше, вдоль дорожки темных коротких волос. Внезапно обращаю внимание, что под халатом на этом наглеце возмутительно облегающие кожаные шорты. С низкой, мать их, посадкой.        – Ты возненавидишь меня, – шепчет он, играя шипящими звуками, и новая струйка сиропа повторяет конуры ключицы, – это будет вопиюще отвратительно. Ужасно. Невыносимо.       Не успеваю уследить, когда в его руке сироп заменяется маленьким баллончиком взбитых сливок.        – О да, вот так… мне так нравится выражение твоих глаз в этот момент, – он широкой волной выдавливает сливки на ладонь и слизывает их, щурясь, как кот, остатки вытирает об себя, смазав сироп и оставив на груди белые следы.       Вспоминаю вкус обычных сливок из баллончика. Становится даже жалко его. Слегка.        – Да, именно, – облизывает пальцы уже от сиропа, широко мазнув языком по каждому и не переставая улыбаться при этом. Выдавливает маленький шарик сливок на мизинец, чертит новую белую линию по груди, намеренно задевая сосок и оставляя на нем полновесную белую капельку, – как ты мне нравишься сейчас. Все вы, авторы, одинаковые. Только вот мне это на руку.       Оставляет симметричную первой полоску на другой стороне груди.       – Отвратительно, – шепчет с придыханием, прогибаясь в пояснице и напрягая грудные мускулы.       Теми же сливками рисует на себе воздушное белое сердечко.        – Омерзительно, – прищуривается и улыбается, неторопливо отворачивает голову, хвастаясь шикарным затылком.       Внутри белого сердечка вновь появившимся сиропом рисует красное.        – Слащаво, – по-змеиному растягивает слово одним слитным клейким шипением, вновь облизывает пальцы, покрытые тонким слоем сиропа.       Этими же пальцами снимает сливки с сердечка, размыкая его контур, ведет ладонь вниз, кончики пальцев пересчитывают кубики пресса, наполированные ногти игриво цепляют кожу.        – Препротивно, – склоняется к моему лицу и шепчет на ухо, – тошнотворно.       Подтаявшие сливки стекают по коже белесой пенкой, медленно сползает вниз сердечко, оставляя за собой светлые полупрозрачные разводы.        – Еще более противно и слащаво, чем первый раз геев-оборотней в ванной с персиковой пенкой и лепестками роз, – издевательски играет томными интонациями, закусывает верхнюю губу, – розовые сопли. Тонны розовых соплей. Скользкие, приторные, ужасные. Они везде. От них нет спасения.        – Слабо, – фыркаю через с трудом сдерживаемый смех, – теряешь хватку. Меня даже не подташнивает.        – Перебор, да? – он делает шаг назад, смотрит на меня широко распахнутыми глазами, виновато и растерянно, – извиняюсь, ошибочка вышла.       Поворачивается ко мне спиной, поднимает с пола халат, опустил голову и смотрит в пол. Одевается с таким видом, будто ждет приговора. Только вот не сдался. Я же вижу.       Тыкаю пальцем в твердую, напряженную ягодицу. Он виляет бедрами движением куртизанки, что-то восторженно и томно мурлыкает, кладет свою ладонь на другую ягодицу и легонько сжимает, прогибаясь в пояснице. Не забывает даже негромко, но жарко простонать что-то невнятное, кажется, «моя клубничка скучает по сливкам».       Выдыхаю сквозь зубы. Ему уже глубоко параллельно, перегнул он палку, или нет.        – Сдаюсь. Меня тошнит.        Крылом играет рукав халата, вторя движению руки. Вижу сжатый кулак, слышу тихое, ликующее «Yes!»        – А, кстати, – он оборачивается, мой взгляд невольно утыкается в ширинку шорт. И тут наступает полный перегруз системы.        – Ээ, – только и хватает сил выдавить из себя, а он улыбается победно, окончательно раскатав меня по линолеуму и напоследок свернув в рулончик.        Под шортами, там, где у нормального половозрелого мужчины располагается понятно какой орган, виднеется совсем уж недвусмысленная выпуклость. И все бы ничего, только вот в конструкции муза подобный элемент не предусмотрен. Не предусмотрен от слова НИКАК.        – Так вот, – он ухмыляется сально, сощурив глаза до щелочек, – меня тут просили тебе кое-что передать…       И его красивая смуглая ладонь с длинными точеными пальцами скользит за пояс шорт, их выделанная черная кожа поблескивает матово и угрожающе.        – Нет! Слышишь? Не смей! Ни в коем случае!!       Ладонь сжимается плотно, я вижу, как движутся за тонкой преградой костяшки пальцев. И неторопливо тянется вверх, скульптурное точеное запястье скользит вдоль убегающей от пупка вниз дорожки волос. Вытаскивает. Разжимает пальцы.       Еле удерживаюсь от падения со стула.       В его ладони банан. Бананчик точнее, толстый, но едва ли намного длиннее среднего пальца. Поднимаю взгляд, не смеюсь, а просто беззвучно дергаюсь, безуспешно пытаясь вдохнуть.        – Кажется, в Таиланде этот сорт называют королевским, – он подмигивает и кидает банан мне в руки.       Ловлю. И все-таки падаю со стула.       И он исчезает, оставив после себя лишь охапку бамбука. И банан в моих ладонях.       Только минут через десять замечаю, что принес он стеблей бамбука по крайней мере на один больше, чем теперь лежит посреди комнаты. И тихонько сажусь на пол, когда откуда-то из вентиляции раздается его густой хриплый смех.        – Рекурсия такая рекурсия. Бамбук был скурен до начала курения. С остальными делай что хочешь.       Вновь смотрю на банан. Банан смотрит на меня.       И, кажется, мы начинаем понимать друг друга.