Убить бы тебя... да себя жалко.

      Ночь. Темно. Мечется сквозь тучи луна, круглая и желтая. Пятна света пляшут на шторах, ползут по светлому покрывалу, пальцами цепляются за смятую подушку.       Шорох со стороны кухни – будто мышь пробежала в темноте.       И снова, уже громче.       Бросает в холодный пот, мурашки по загривку. Стягивает кожу на руках, будто ссыхаются тесные тугие перчатки.       Это мышь, с мрачной веселостью думаю я, крадучись на кухню с фонариком, зажатым во влажной ладони. Смеюсь над собой, как же, законы жанра.       Черные тени боязливо жмутся к стенам кухни, в стороны раскиданные золотым густым светом. Стол разложен, круглый, и зеленое сукно на нем. Неспешно танцуют отблески пламени свеч – на изумрудном бархате сукна, на бронзовых подсвечниках, на холеных руках, как наборы метательных ножей прячущих карты. На таких одинаковых остроскулых, спокойных лицах. Отражается огонь в четырех парах карих раскосых глаз, и кажется, пылают они сами по себе.       Душит беззвучный смех, беспомощно сползаю по стеночке на пол, меня едва-едва хватает на фонарик, выключить.       Четыре смокинга, в желтом свете благородным блеском играют атласные лацканы. Четыре кипенно-белых рубашки. Четыре галстука-бабочки, настоящих, завязанных, а не сшитых. Четыре пары точеных смуглых рук, таких обманчиво-холеных, но берущихся на самом деле за любое. Четыре лица, слишком разных, чтобы принадлежать одному человеку, но слишком похожих даже для родных братьев.        – Нравитесь вы мне, ребята, – высокомерно тянет один из мужчин, со взглядом наиболее мягким, с плечами не гордо развернутыми, а опущенными почти покорно. Тот, кто так разительно старше других. Трое остальных едва заметно выпрямляют и без того прямые спины. – Веселые вы. Только вот путаетесь часто. И меня путаете.        – Но-но! – вспыхивает тот, что напротив его. Тот, кто из четырех одинаковых кажется отчего-то самым красивым. – Это кто кого путает! Да если бы не ты, я бы…        – Если бы не я, тебя бы не было, – хмыкает старший в пустоту.        – Играю, – бросает тот красивый как ударом, лицо его едва уловимо кривится от боли, но тут же расцветает колкой улыбкой, – папа.        – То-то же, – хмыкает старший, беря из колоды карту почти нежно и кладя ее к трем картам сидящего напротив, – я тоже играю.       И после берет карту себе.       Двое совсем молодых мужчин, почти юношей, кажется, не слышат этого разговора. Они слишком заняты, друг друга сверлят и кромсают взглядами. Руки, прячущие карты, сложены нервно, почти зло.        – Играю, – наконец не выдерживает тот из них, чье лицо едва уловимо светлее, перехватывает брошенную ему карту почти в полете, двумя пальцами – как великие мастера, по слухам, умеют ловить стрелы.        – Играю, – камнем роняет четвертый, продолжая глядеть на соперника, и глаза его, чуть прищуренные, задорно и нагло смеются.        – Я ожидал от тебя твоей хваленой и почти легендарной храбрости, друг, – негромко бросает светлолицый, улыбаясь почти снисходительно, но взгляд его все так же остер, так же цепко держится за второго молодого, чуть более смуглого.        – Моя храбрость не выше твоей… Ваше Высочество.        – Не выше, – отвечает светлолицый почти мягко, – зато живее. И женщины тебя любят, а я еще не встречал, чтобы любили за пустое место.        – Эх, дети-дети… – тянет старший, откидываясь на спинку стула и закуривая сигару. Все трое разом оборачиваются на него, – эй, что?       Трое молчат непонимающе, почти испуганно, и от этого испуга за версту несет осуждением.        – Ладно, чего вы сразу-то? Я нервы берегу, между прочим, они мне еще ой как понадобятся! – ворчит старший почти обиженно, но все же метким броском отправляет сигару в мусорное ведро.        – А у меня есть подборка хороших трубок, – опустив голову, заговорщически начинает красивый, – дать, а?        – Нервы он бережет, – рассерженно, грозно швыряет светлолицый, вскидывает подбородок надменно. Трое остальных невольно втягивают голову в плечи – легенды легендами, а поставленный яшмовый голос это все же поставленный яшмовый голос. – Твои нервы не тебе беречь! Мудрый, сильный, взрастил в себе великое терпение и бесконечное сострадание, уподобился бодхисатве? Но забыл о том, что всякий плод растет на своей ветке, и корни питают его соками!       Лицо старшего искажается, берется тупой безжизненной маской, но лишь на мгновение.        – Повышайте ставку, Ваше Высочество, – улыбается он внезапно мягко, приторно, тянется слово липким и до горечи сладким медом.– Моя ставка не сыграет большой роли, а посему я оставляю ее неизменной.        – Вам мало? – светлолицый окидывает всех взглядом грозным, повелительным, но таким затравленным, – моя мать умерла из-за меня, мой отец жалок и ничтожен, мачеха ненавидит люто, я для нее единственная препона на пути к власти! Что вам еще нужно? Или королева еще и домогаться меня должна?        – О, а это мысль! – оживляется, сияет красивый, – и ни в каких канонах о такой мерзости не посмеют написать! Завтра же иду это проверять!        – Да, а что поставишь ты? – старший, глядя на него, ухмыляется криво. Сально.        – Все что было, вы у меня отняли еще давно, – красивый с самым беззаботным видом, на какой только способен, за головой складывает руки и откидывается на спинку стула, – как обычно. Еще одно желание в призовой фонд, и без возможности отмены.        – А ограничения? – колко улыбается смуглолицый, и двое других повторяют его улыбку.        – Никаких, – с наигранной беспечностью красивый смотрит в потолок, но блики свечей на его худых щеках отливают не золотым, а охристо-рыжим, почти красным, – да, и варвара тоже достану, если попросите. Да, любого.        – Хорошая ставка, – улыбается старший, но тут же как стрелу пускает взгляд в последнего, не повысившего цену.        – Рабство у воинов Сацума, – бросает молодой мужчина с наигранным равнодушием. Трое остальных уважительно качают головами.        – Знаешь, ты нравишься мне все больше и больше, – ухмыляется старший, и под взглядом его смуглолицый становится ниже ростом.       Три карты летят через стол, четвертая остается в хозяйской ладони.       Пламя свечей горит все так же ровно и покойно, но в четырех парах увидевших карты глаз огонь пылает лихорадочно, почти взрывом.        – Вы понимаете, что это может длиться бесконечно? – старший обводит взглядом стол и игроков, и отблески зеленого сукна не гасят пламя в его глазах, а придают ему особый, демонический блеск, – все мы найдем способ повышать ставки до бесконечности. Предлагаю открыться сейчас, иначе мы никогда не закончим.        – Что, раз за банком, то строишь из себя мудреца? – вспыхивает светлолицый, – кого ты пытаешься обмануть? Ты просто нищ, тебе нечего ставить, а твои попытки блефовать жалки и ничтожны!        – Зато вам, Ваше Высочество, определенно есть куда повышать ставки, – тянет смуглолицый, и негодование искрит в его голосе. Негодование на всех. – может потому, что ни одна из ваших ставок не является по-настоящему ценной?       Светлокожее ухоженное лицо остается строгим и невозмутимым, но так резко натягиваются жилы на шее мужчины, темным пятном меж них ложится тень.        – А ты… – тянет он змеиным шипением, – ты, юный дракон, не хочешь повышать цену? Просто чтобы проверить, сможешь ли побороть меня? Даже блефом, а, в то время как твой соперник истинно повышает ставки, а не делает вид?        – Моя ставка уже выше твоей, Ваше Высочество.        – Отречение! – вскрикивает светлолицый, но находит в себе силы не вскочить со стула, – больше мне ставить нечего! Я отрекаюсь от престола! Доволен?!        – Ладно-ладно, еще одно желание, – красивый защитным жестом выставляет ладони перед собой, – с варварами, сопельками и розовыми рюшечками. И я у любого возьму лицо на тот срок, на какой скажете.       Желваки ходят на лице смуглолицего, глаза его метают молнии, губы сжаты до бледности.        – Жена и сын, – сплевывает он сквозь стиснутые зубы, наконец, – любимые жена и сын. Большего у меня нет.        – Я в последний раз предлагаю вскрыть карты, – старший встает из-за стола, кулаками опирается о сукно, нависает над разложенными картами. Огонь свеч снизу подсвечивает его лицо, делая его страшным, демоническим. Почти хання. – Мы заигрались. Платить некому и нечем.        – Вы сами этого хотели! – все же вскакивает светлолицый, швыряет карты на зеленое сукно, рубашкой вниз, и тут же разворачивается к столу спиной.        – Вот и замечательно! – срывается с места смуглолицый, бросает свои карты поверх и так же рывком отворачивается к стене.        – Вы действительно сами этого хотели, – красивый улыбается грустно, кидает не глядя карты к остальным. Поднимается неторопливо, поправляя лацканы, и разворачивается к столу спиной.       Старший обхватывает голову руками, до крови вонзая ногти в кожу, запрокидывает лицо к потолку. Смех, рвущийся из его глотки, надсадный, почти похожий на кашель, так странно-громко отскакивает от стен, будто все четверо не в маленькой тесной кухоньке, а в тронном зале, высотой своей соперничающим с Небом.       Бездумно и слепо смотрят вверх четыре туза, четыре короля, четыре дамы и четыре валета разных мастей.        – Роял-флеш. Четыре роял-флеша, – наконец, садится старший за стол, изможденный, уставший почти смертельно, – это было слишком предсказуемо.        – Почему? – почти рычит светлолицый, но так и не оборачивается.        – Потому что все джокеры разошлись по рукам до начала игры.       …на негнущихся ногах плетусь в спальню. В стенку черепа бьется глупая, почти детская мечта. «Хоть бы они не заметили меня тогда». Какая бессмыслица. Именно для меня они могли и затеять всю эту игру.       Сами же сказали.       Джокеры уже разошлись по рукам.       Интересно... а бывает колода, где их четыре?