Убить бы тебя... да себя жалко.

      Кухня. Вечер. Пью из маленькой чашки простой кипяток. Рядом пустой лист снегурочки, непонятно только, зачем он мне здесь нужен, если все давно в голове.       Скука, рутина, пытаюсь защититься от нее в другой рутине. И даже неплохо получается.       Тихо приоткрывается дверь, тянет вдоль пола холодом.        – Привет. Зачем ты пришел? Я умею работать без тебя.        – Знаю. Растешь, ничего не поделать, – он вздыхает тихо и беззлобно, садится рядом на пустой табурет, – получается ведь, да?       Молчу.        – Прости.        – Тебя не звали. Уходи.        – Знаешь, что будет?        – Знаю. Проваливай. И разве ты не обиделся на то, что могу и без тебя?        – Нет, – он улыбается вымученно, словно через боль, пытаясь прикрыться улыбкой, – я не настолько обидчив. Вот если бы кое-кто не впустил меня, тогда бы обиделся. А так… твоя дверь ведь была открыта.        – Зачем явился-то?        – Меня позвали. Ты. Долго, со слезами, бессонными ночами ты звала меня, потому что устала быть главной. Вот. Я пришел.        – Чай будешь?        – Нет, – он косится на мою полупустую кружку с кипятком, – так ты… разрешишь мне остаться?        – А что еще делать? Не выгонять же.        – Лучше выгони, – он отводит взгляд, опускает голову, становится будто ниже ростом, – я могу перемолоть тебя в фарш, ты ведь знаешь.        – Давай работать уже. Мы оба скучали, и не пытайся это отрицать.        – Тебе… будет больно.        – Идиот, – вздыхаю, закрываю лицо рукой, – у кого-нибудь из нас выбор есть, а? Хватит ныть, ноги в руки, руки в ноги – и тащи!        – Хорошо, – он смотрит мне в глаза, грустно, с неиспитой тоской. Кладет неожиданно мягкую и ласковую ладонь на мой затылок.       Удар об стол. Последнее, что я помню перед тем, как заволакивает глаза черной пеленой – его голос. «Будем работать».       Синее небо, зеленые склоны. Берег реки, устланный телами на три слоя. На месте брода навалена плотина из трупов, и река, просачиваясь через нее, течет красным.       Трещит башка, в глазах двоится. Душная тяжелая сырость наваливается сверху и не дает дышать, распластывает по земле. Жарко, меж лопаток собираются капли пота. Нос плотно забивает пороховой дым, намешанный на человеческом и конском поте. В ушах звенит, и сквозь этот звон не слышно ни визга умирающих лошадей, раскиданных по полю как брошенные игрушки – я только вижу, как широко они открывают рты и раздувают кровящие ноздри – ни человеческих криков и стонов.       Пытаюсь подняться. Оскальзываюсь на чем-то липком, тяжелом и еще теплом. Спазм бьет по желудку и подкидывает его к горлу. Стекает с рук кровь.       Он подхватывает меня под локти и тащит вперед, шагая по человеческим спинам и лицам. Каждый раз, когда он наступает на чью-то голову, впечатывая ее в склизкую смердящую землю, я торопливо зажимаю рот, давясь криком. А он идет дальше, по колено в крови и плоти, и растрепавшийся волос с конских хвостов и человеческих голов щупальцами цепляется и оплетает его голени, а после срывается с влажным треском, не смогший удержать и словно жалобно стенающий от этого.       Останавливается, опускает руки, просто роняя меня на чье-то тело. Поднимает из лужи отрубленную голову, смешавшаяся с водой и землей полусвернувшаяся кровь облепляет его руки черным. Смотрит в глаза отрубленной голове, а после…        – Возьми, – и ладони обжигает запредельной тяжестью, разрезает кожу жесткий полуседой волос.       Сглатываю наполнившую рот горькую муть, не дышу. Касается запястья мягкое, липкое. На руки из перерубленной трубки трахеи, чьи выпавшие прозрачные колечки-хрящи царапают кожу, падает черно-багровый скользкий сгусток крови. Широко распахнутые глаза с серо-воскового лица смотрят на меня и сквозь меня, прошибая насквозь. Рядом вьется жирная черная муха. Руки наливаются свинцом, трясутся. Он выхватывает голову и швыряет в ладони горячее, еще слабо бьющееся, брызжущее кровью в лицо, сердце.       Падаю на колени, в кашу из трупов, желудок выворачивает наизнанку.        – Вот так, – он с улыбкой кладет руку мне на плечо, становится позади и глядит, как на белый лист наползают черные строки, – молодец. Продолжай.       Губы дрожат, дыхание дерет горло. Карандаш выпадает из руки.        – Нет, – его пальцы, липкие и горячие, все еще в крови, стискивают мою шею, – не надо. Не сейчас. Нельзя.       Перехватывает горло тугим раскаленным кольцом, сухой жар, давящий и колющий, нарастает в груди. Слышу собственный пульс.       – Чувствуешь? – его горячий шепот над ухом, и там, где дыхание касается кожи, словно остаются потеки крови. Его другая ладонь – такая же грязная, пачкающая, багряно-черная, – скользит по моему боку, пересчитывая ребра, и останавливается под сердцем, – держи это. Не пролей.       Сквозь ком в горле делаю вдох. Начинаю новую строчку.        – Вот так, молодец. Медленней. Все получится.       Улыбаюсь вымученно, пишу еще строку, и тут же зачеркиваю ее.        – Зачем? – его голос растерян и робок, дрожит как тонкое стекло под ветром, – ведь все было хорошо.        – Оно было слишком сухо и пусто. А кто меня учил наполнять каждую строку?        – Не сейчас же, – он улыбается виновато – я этого не вижу, но чувствую – и кладет голову мне на плечо, – просто выдержи, и все, другого не нужно. Сейчас – просто выдержи. Этого хватит с лихвой. А потом, уже без меня, исправишь все что нужно и положишь вишенку на тортик. Договорились?       Молча пишу следующую строку. И еще одну после. И еще.       Время сквозь пальцы просачивается в пол.        – Хватит уже воду цедить, я чаю заварил… будешь? – он, сидящий рядом на табурете, смущенно отводит взгляд и пододвигает ко мне полную чашку.       Откладываю в сторону исписанный лист, обеими руками беру ее, грея озябшие почему-то пальцы.        – Сволочь, – цежу сквозь зубы, – но спасибо.        – А фаршик-то ничего получился, а? – он внезапно скалится во весь рот, хитро сощурив свои безмерно наглые глаза, – было бы у тебя побольше опыта и покрепче нервы, над этим бы тихонько рыдали в подушку.        – Еще будет над чем рыдать, не переживай, – делаю глоток чая, прикрываю глаза, – когда позову сам знаешь зачем, штырить будет так же?        – О нет, что ты… – самодовольно тянет он, – хуже. Намного хуже. Но тебе понравится, обещаю.