Убить бы тебя... да себя жалко.

      — Почему вы отказываетесь, Ваше Величество?       Он лишь неопределенно хмыкает в ответ и вновь делает глоток кофе из большой и тяжелой, в темной глазури, чашки. Развалился на простом кухонном стуле так, будто это широкое и помпезное викторианское кресло, закинул ногу на ногу… ему можно. Никто еще более органично не смотрелся в этом закутке на кухне, в двадцать первом веке, чем гость из почти канувшего в безвременье шестьсот пятнадцатого года.       Первый раз он явился вот так, при полном параде, благородный красный мантии и золото драконов вблизи далеко не так ярки и кричащи, как может показаться — но взгляд все равно долго не удержишь. Страшно. Страшно смотреть, страшно дышать, так пугает разве что разлившаяся морем свежая кровь.       И ему плевать, что не он здесь главный.        — Ну зачем, а? — он делает скорбные глаза, но я в эту скорбность не верю. Я вижу, что в грустно опущенных уголках губ дрожит улыбка. — Что я тебе сделал?        — Вы ничего не сделали, Ваше Величество, — не выдерживаю этого фальшивого взгляда, пялюсь на край стола. С трудом сохраняю ровность голоса. — Это как раз вам сделали, и надо бы отомстить.        — Вот именно, — самодовольно ухмыляется он, разделываясь с этой скорбной маской, в карих глубоких глазах, как в колодце, плещется темное торжество. — Ты устроила мне минуту позора, обошлась как с последней девкой, а теперь сама же жалуешься, что я не хочу иметь с тобой дела. Конечно, не хочу.        — В этом и дело! — не сдерживаюсь я. — Вас использовали, Ваше Величество! Изнасиловали, между прочим! С отягчающими обстоятельствами!        — А меня там не было, — с издевательской невозмутимостью возражает он, делая глоток кофе. — Я в этот день изучал карты и считал кёль.       Не сдерживаюсь, кидаю взгляд на лежащее рядом полотенце, непроизвольно стискиваются пальцы.        — Не посмеешь, — он делает еще глоток кофе, прикрывает глаза, а после долго, испытующе смотрит на меня. — Ударить короля, тирана, опаснейшего человека своего времени полотенцем… не посмеешь.        — А если посмею? — иду ва-банк.        — Не посмеешь, — он качает головой. — Я закроюсь рукой, уроню твою любимую чашку, она упадет и разобьется. Ты ведь не хочешь этого, м?        — Ну чего тебе стоит, а? — я сдаюсь, опускаюсь до безыскусной, скучной и некрасивой мольбы. — Он ведь в твоем вкусе, молодой, красивый, с усиками и глазками… и у него к тебе старый должок, ты должен ему отомстить.        — Если бы я всем мстил именно этим способом, я бы давно стерся до кровавых мозолей, — равнодушно бросает он, вновь отпивает свой кофе и ставит чашку на стол, откидывается на спинку стула. — С ним даже не поговорить. Скучно. Ты же знаешь, я — за церебральный секс.        — Две страницы. Почти готово, тебе осталось только захотеть и доделать.        — Ну не хочу, как ты не понимаешь? — устало вздыхает он, стучит ногтями по столу, выбивая звонкую дробь. — У меня депрессия, вторую ночь не сплю, на корабле пожар… и вообще, я гетеро.        — Мда? — в первую секунду не нахожу, что сказать, лишь удивленно округляю глаза. Лишь через несколько секунд на ум приходит достойный ответ. — А Чезаре хотел тебе его подарить. С бантиком. Для совместного пользования.       Его глаза зажигаются на миг, темнеют до глухого черного, но он быстро овладевает собой.        — Вот да, — важно кивает, — его я хочу. А этого твоего — нет, он противный, и от него псиной воняет. Уберите. Чезаре-то его отмоет, наверняка фиалковым мылом, умаслит где надо, причешет, побреет. И покажет, как пользоваться. Тем более, кто же откажется от подарка? А долг, и тем более месть — фу, бе, не хочу. Сама с ним возись.        — Я передам Чезаре, что может являться без подарка. — Подло, знаю. Но другим его не пробить.        — Да как ты смеешь! — первый раз за всю беседу он повышает голос, от гневного, яростного рыка гудят стекла. Кружка летит в стену, веером плещет в стороны кофе, во все стороны брызжут осколки. Он стоит посреди комнаты, такой неожиданно высокий, занимающий весь воздух собой, пылающий как факел. Поднять взгляд к лицу, увидеть его, просто не могу.        — Между прочим, тут не вы главный, Ваше Величество, — едва справляясь голосом и вжимая голову в плечи, говорю — выходит какой-то жалкий, беспомощный писк. Я боюсь его.       В самом деле боюсь.       А он, натуральный засранец, смакует мой страх, наслаждается им, пьет вместо разлитого кофе.        — Не боишься, что когда-нибудь мы с тобой встретимся? — бархатно, тигриным голосом мурлыкает, расплывается в самодовольной улыбке.        — Пусть боятся те, кто писал всякую чушь, — нервно, с противным дребезгом в голосе усмехаюсь, утыкаю глаза в пол. — Уж вам, Ваше Величество, явно приятнее будет быть бисексуалом, чем идиотом.        — Резонно, — замечает он, — но теперь я хочу подарочек. В совместное пользование.        — Будет, будет подарочек, только с местью надо закончить.        — А что мне за это будет? — он возвращается за стол, напускает на себя невинное выражение. Такой обманчиво безопасный сейчас, мурлыкающий котом… он любит загонять в тупики. Он это умеет.        — Организую тебе твоего голубоглазого. Уж как, это мои проблемы, — вздыхаю. Меня связали по рукам и ногам. — И даже без Нагамасы. А потом еще, вся десятая глава будет от твоего лица. А теперь иди работай.        — Договорились, — мурлыкает он, и тут же растворяется в воздухе, лишь из вредности не прибрав за собой. — Жду от тебя своего большого пушистого котика.       Беспомощно роняю голову на руки. Приказ получен. Будет сделано, Ваше Величество.