Убить бы тебя... да себя жалко.

      Плюшки — это всегда хорошо, и еще лучше, когда новая пекарня открывается в десяти шагах от твоего дома. Возвращаюсь с добычей, двумя свежайшими, сдобными плюшками, чтобы наглейшим образом зажевать их в одну харю с горячим чаем и понять, до чего же чертовски приятна жизнь. Оставляю пакет на кухне, иду в ванную мыть руки.       Он сидит за столом в своей киноварной с золотом мантии, строгий, высокий, натянутый как тетива лука, и вцепившийся обеими руками в плюшку.        — Ты должна мне помочь. — И взгляд в глаза, властный, страшный, от которого мучительно тянет согнуться в земном поклоне.        — Э? — плюхаюсь на стул напротив, не в силах выдавить из себя ни единого внятного слова.       А он встает со своего места, разом заполняя всю кухню собой, сверкающий кричаще-красный шелк выжигает последний воздух из и без того маленькой душноватой комнаты, так что и впрямь перехватывает дыхание. Под выглядывающими из широкого рукава кончиками пальцев огонь на плите, кажется, загорается сам собой. Вмиг закипает вода, я во все глаза слежу, как он готовит чай на моей собственной кухне, давлюсь вдохом, когда он ставит передо мной полную чашку. Через пару секунд такая же чашка оказывается на другой стороне стола, он садится напротив меня и вновь притягивает плюшку к себе.        — Ты — единственная, к кому я могу обратиться. Ты обязана мне помочь. Только сперва поклянись, что сделаешь все, чтобы мне помочь, и ни единым словом не упрекнешь, — черные как ружейные дула, пронизывающие насквозь глаза смотрят, казалось, мне прямо в черепную коробку и по одной прищемляют хвост каждой моей мысли. Но проходит всего секунда… и он не выдерживает.        — Не смотри на меня так, — губы, вылепляющие разве что приказы и злые, колкие шутки, складываются в почти детскую угрюмую гримасу, и я поспешно отвожу взгляд. И только сейчас понимаю, что он — тот, кто убивал сотнями, тысячами, кто с легкостью бога издевается над самим собой и всеми, над кем издеваться можно и нельзя, для кого нет ничего невозможного — первый раз в жизни просит у меня помощи.       Я успеваю ответить только жалкой, смятой улыбкой, будто это я виновата в его беспомощности. Он опускает голову — что? как? какие дьяволы заставили его это сделать? — и вцепляется зубами в плюшку. Пережевывает нервными злыми движениями, под смуглой кожей ходят желваки, проглатывает быстро и почти неловко, запивает чаем.        — Главное умение короля — находить талантливых и разумных людей и назначать их на те должности, на которых они действительно будут компетентными специалистами. Ты — единственный компетентный специалист, какого я смог найти. Только тебе я могу верить, — его тихий, вкрадчивый голос пробирает до дрожи, и когда он коротким злым движением отстраняет от себя плюшку, я едва не вскакиваю. Когда самый храбрый на свете человек не стесняется показывать свой страх, дело действительно хуже некуда.        — Давай ближе к делу, — бурчу, отводя взгляд, но успеваю заметить, как его колодезно-черные глаза теплеют и на миг оттаивает напряженное лицо. Впрочем, спустя секунду он опять сам себя заковывает в доспехи.        — Не пей чай, — предупреждает он, и даже не реагирует на мой нервный смешок. Как же, полезет чай в горло при таком теплом разговоре.        — Ну?        — Как справляют нужду тигры?       Если бы его голос был хоть на толику мягче, я бы засмеялась, но эти тихие каменно тяжелые слова пробирают до позвоночника. Несколько мгновений кухня вязнет в пугающе неловком молчании.        — Дело сложнее, чем кажется, — он наклоняется ближе, испытующе глядит куда-то мне в переносье — будто делает рентген и проверяет, есть ли у меня гайморит. — Как будет справлять нужду тигр, который не ест и не пьет? Откуда… да кому я объясняю, в конце концов!        — Кружками не кидаться, — поспешно вжимаю голову в плечи, замечая вороватое резкое движение пальцев.       Он расслабленно выдыхает, смеется, встряхивает головой.        — Спасибо, — с прежней ровной беззаботностью он вновь откусывает от плюшки. — Хм, вкусные штуки. Где покупала?       Исчезает придавившая каменная плита, воздух возвращается в комнату, киноварь королевской мантии больше не горит. Мне становится легче. Можно, наконец, подумать над заданным вопросом — я же компетентный специалист, как-никак.        — Вот вы сейчас едите, Ваше Величество, — начинаю уже почти бесстрашно. — А куда оно девается? У псевдотелесной сущности обмен веществ полностью контролируется, и не обязательно что-то есть или пить, чтобы…        — Понял, — он предостерегающе вскидывает руку. — Я все понял, а теперь давай о другом. Как… ну… как они это делают?        — Знаете что, Ваше Величество… давайте просто посмотрим соответствующие видео на ютубе. Это хороший способ.       Спустя час он со вздохом поднимается с дивана и выключает телевизор.        — Как все было бы проще, если бы я родился на четыреста лет позже, — ядовито хмыкает он, и тут же возвращает на лицо прежнюю бесстрастную маску, величественно кивает в мою сторону. — Благодарю. Это как раз то, что нужно.       Киваю в ответ, провожаю взглядом растворяющееся в воздухе кроваво-красное одеяние. Воистину, цвет невыносимого насилия, прав был Гёте. В смешанных чувствах возвращаюсь на кухню, сажусь за стол, одним глотком опрокидываю в себя остатки чая.       Надкусанная плюшка укоряюще смотрит прямо на меня.