Убить бы тебя... да себя жалко.

      Было всего лишь утро. Жестокое раннее будничное утро, когда, роняя себя по дороге, уныло выдергиваешься из кровати и плетешься на работу, кляня ноябрь на чем свет стоит.       В одной пижаме, шлепая босыми ногами по полу, я пошла заваривать кофе.       На столе уже стояли две чашки.       Одна мне, а из второй тянул дымящийся, до нефтяной черноты крепкий напиток Он. В легком халате вместо обычной парадной красной мантии и щеголеватых кипенно-белых носочках, он тянул кофе мелкими глотками, с непроницаемым выражением опытного посетителя дантиста.       Я не придумала ничего лучше, чем опуститься на стул напротив и хлебнуть так любезно приготовленный, ядренейший, черный как душа грешника кофе. В воздухе звенело почти осязаемое напряжение.        — Почему они это делают? — разорвал тишину Его Величество, и в его глазах на долю мгновения мелькнула такая невыразимая мука, что мне стало страшно.        — Что делают? — сил хватило только на ответный шепот.        — Врут.       У меня вырвался нервный смешок. А Его Величество, наконец, совладал с собой, и вместо закаменевшей маски позволил себе вполне искренне сморщиться от боли.        — Я бы простил им, если бы они пытались оклеветать меня за то, что я не сделал, — пустился в объяснения он, состроив гримасу обиженного ребенка. Так ему проще, я быстро поняла. Так он не вынуждает себя казаться равнодушным, а просто прячет одни эмоции за другими — но все равно глядеть на обиженного короля непривычно до чертиков. Подперев голову рукой, я продолжила его слушать. — Я бы простил им, если бы они выставляли меня жестоким хладнокровным негодяем, который думает только о себе и дни напролет развлекается с наложницами. Но нет же. Они меня жалеют! Меня, вдумайся!       И черные дула зрачков вперились в меня. За плаксивой гримаской на лице Его Величества плясала холодная, убийственная улыбка кобры. Он ждал. Он не привык делать выпады без ответа.        — А я разве знаю больше, чем они? — осторожно тяну, отводя глаза.        Его Величество расхохотался, искренне, радостно и самодовольно.        — Конечно больше, — фыркнул он, оборвав смех. — Ты читаешь хроники.        — Но ведь они тоже читают.        — Читают? — Его Величество перевел дыхание, бросил короткий и холодный смешок. — Читают, да. Только каким местом? Сказано, что я приказал уничтожить хронику, и не более того. Кто же тогда имеет право заполнять пустоту?        — И что же, ничто из снятого вам не нравится, государь? — пытаюсь подыграть. Такое он любит.        — Ничто и никто, — он едва уловимо, выверенным по нотам движением меняет наклон головы. И до меня запоздало доходит, почему ему не нравится ни один из игравших его актеров.        — Нам следует идти по порядку? Принц из западного дворца? — пускаю пробный камень.       И этот камень попадает в цель. Лицо Его Величества остается совершенно бесстрастным, но глаза замирают на миг — а затем в них отчетливо вспыхивает и дрожит смех.        — Из него хороший японец, но преотвратный политик, — холодно замечает он, но темные прищуренные глаза позволяют себе смеяться. — Никогда ни одну девицу я не носил на закорках. Хотя что говорить, он невиновен. Но режиссера… постоял бы на его лодыжках до тех пор, пока не одумается.        — А старикан, который воровал рыбу? — сперва говорю. Затем иглистым льдом застывает воздух вокруг меня. И только потом понимаю, насколько прокололась.       Государь молчит, лицо его насмешливо и спокойно — только вот вокруг сотнями завывают оскаленные, голодные духи преисподней.        — Мне бы они отдавали рыбу так, — тяжело, как рушатся горы, по одному скатываются и заполняют комнату слова. — Если бы я просил.       Молчу. Опускаю голову.        — В таких случаях начинают орать «Казните меня, Ваше Величество», — заботливо подсказывает он. — Но ту съемочную группу я простил. Они сняли не худшее из возможного. Сослать на остров с конфискацией имущества в казну, не более, пока не снимут хоть немного похожее на правду.        — Про гончарное ремесло могу не спрашивать? — тяну, не поднимая глаз. И Он оттаивает.        — Можешь, — усмехается так же холодно, но уже совершенно покойно. Просто потому, что эта шутка показалась ему стоящей. — Но ты уже спросила. Этому сценаристу я бы отрезал левую руку. Так поступают с ворами, конечно, но это не имеет значения.        — Кстати про воров, что со специалистом по физиогномике?       В яблочко.       Он вновь смеется. И обрывает смех резко, внезапно, будто сам себя ударил под дых — явно чтобы дать мне насладиться красотой пришедшей мысли.        — Знаешь, такой сценарий написал бы я сам, будь я чуть тупее, — весело бросил Его Величество, с подчеркнутым вниманием оглядел свои ногти. — У меня хороший почерк и достаточно учителей. Назвать оспу попыткой испортить благоприятные признаки… это как минимум красиво. И искусство превращать кровавую баню в танцы тоже дорогого стоит. Жаль, моему отцу вряд ли понравилось бы, как показали его умение стрелять. Счел бы это унизительным. Тех, кто сочинил такое, достаточно просто выпороть. Пусть неделю поработают стоя, и этого довольно.        — А как же восхитительная история?        — Восхитительно слезливая, хочешь сказать? — не отрываясь от лицезрения своих ногтей, тянет он. — Слишком много детей и котят. Не мне тебе рассказывать, как поступают с котятами.        — В суп?        — В суп. С конфискацией имущества.        — У нас еще остается Чинбирок, — тяну я, но вопрос так и остается висеть в воздухе. Его Величество предостерегающе поднимает ладонь.        — Не у нас, а у Рю Сёнрёна, хочешь сказать? — улыбается он. — Давай лучше не будем трогать хронистов. Я не хочу, чтобы он приходил к тебе и сидел на моем стуле.       Киваю, лихорадочно перебираю, что же из всего оставшегося не вызовет у государя гнева.        — А что сделаем с шутами?        — Ты про молодого, или старого? — оживился Его Величество.        — Про старого, — я даже осмеливаюсь на его улыбку ответить своей.        — О, понимаю, — он с достоинством кивает, — за то, как он хохотал, когда мой племянник кланялся маньчжурам, я даже простил ему шашни с королевой. За такого большого человека слишком много народу вступится, но казнить бы его надо, конечно. Если у меня и были двойники, никто никогда не узнал бы об этом. Выпороть и на Чеджу на три года, его и его советника, может хоть там немного постареют.        — А про молодого?        — Он же еще ребенок, опомнись, — Его Величество щурится, к плечу наклоняет голову. — И молодого шута, и тех фальшивых солдат не трогать. Пусть мальчик хоть немного подрастет, пока глупый, но талантливый. Да и в пытках и войнах там хоть как-то разбираются. Взять с них налог за двадцать три года, за то, что рисом разбрасывались, и я буду доволен.       И тут мне становится страшно. Из известных мне остался всего один преступник. Самый свежий.       Не успеваю задать вопрос, как государь сам дает на него ответ.        — Но тех, кто осмелился казнить моего сына, пытать до тех пор, пока не сознаются, кто их надоумил. Проверить все родовые книги до года Имдин, найти, в какой партии состояли их предки. Я не поверю, что там нет заговорщиков.       Подчеркнуто спокойный, ровный голос перекатывается по кухне, как мелкая речная галька — или как четки, которые перебирают, чтобы собраться с мыслями. Опускаю голову в плечи, на всякий случай, чтобы не сбить государя и не помешать ему принять решение.        — Казнить всех, и короля первым, — наконец, решает он. — После допроса по всей форме, как положено. Я видел, как их уже допрашивала на потеху какая-то смазливая девка, с них не убудет, если допросят еще раз и по-настоящему. Пусть сценарист посмотрит, как человек, надевший мою одежду в шутку, клевещет на себя, чтобы защитить детей, которых на камеру желал убить. Такое не прощают. В густом траурном молчании допиваем кофе. Его Величество встает. Его глаза гаснут.        — Не бери в голову, — улыбается он перед тем, как исчезнуть. — Всем им желаю счастья и долгих лет жизни. Тем более, это у тебя я показываю зубы. Ты ведь помнишь, что у меня было четырнадцать наложниц?       Фильмов и сериалов о нем было семнадцать.       Возможно, о наложницах официальные хроники что-то недоговаривают?