Семь пороков Микки Милковича

Микки редко завидует: это непростительная роскошь для таких, как он. Завидуют те, кто может себе хоть что-то позволить. Остальным же остается довольствоваться тем, что они имеют. Иначе зависть проедает плешь в душе и неизменно приводит к жалости к себе. Жалость — это еще одна роскошь, недоступная жителям Сауз Сайда. За всю свою жизнь Микки научился многому не завидовать: любящим родителям, многомиллионному счету в Швейцарском банке, доставляющей моральное удовлетворение работе. Он даже научился справляться с завистью к тем, кто считал себя «нормальным». В общем, в свои года он без труда смиряется с тем, что не может изменить, и сквозь пальцы смотрит на то, что изменить в его силах. С горем пополам он даже работает над своей ревностью к клиентам Йена. Ну, как работает... - Знаешь, что будет, если ты еще раз дотронешься до него, а, виагроид? - Микки выворачивает испуганному мужику руку и хищно ухмыляется. - Я скормлю тебе твои вонючие обвисшие яйца и заставлю просить добавки, понял? Микки дожидается писклявого «понял» и отталкивает несчастного от себя, напоследок наподдав коленом. Микки любит придумывать угрозы и любит смотреть, с какой поразительной резвостью сматываются жирные старые мудаки из клуба. Йен со сцены пытается состроить неодобрительную мину, но Милкович замечает его взгляд. Благодарный? Польщенный? Игривый? Микки пожимает плечами и закусывает щеку, чтобы не расплыться в безнадежно тупой улыбке. После третьего оттащенного от Галлагера пидора, к Микки подходит уже знакомый охранник и кивает в сторону выхода. Микки знает, что сопротивляться смысла нет, но все же показывает средний палец вышибале. Тот закатывает глаза и несильно толкает Милковича в спину, призывая убираться побыстрее. [...Я чувствовал себя виновато, оставляя тебя где бы то ни было. Словно ты находился под моей и только моей ответственностью. Впрочем, так оно и было, и я чертовски боялся не справиться...] Микки оборачивается, но поймать взгляд Йена у него так и не выходит. Тот плавно раскачивается на сцене, прикрыв глаза, и Микки с сожалением покидает зал, брезгливо отбрасывая от себя руку нетерпеливого охранника. На улице моросит дождь, заставляя натянуть на голову капюшон и засунуть руки в карманы. Микки мимолетно отмечает, что конца смены Йена ждать еще час. Час и двенадцать минут, если быть точным. Дождь начался часа три назад (Микки заметил, когда выходил покурить) и прекращаться явно не собирался. Более того, еще и заметно похолодало. А у Йена ни зонтика, ни куртки — Микки это помнит хорошо. Рыжий еще по пути в клуб все ежился и сетовал, что оделся слишком легко. Микки качает головой, вспоминая об этом, и достает сигареты с зажигалкой. Домой что ли сгонять за чертовым зонтиком? Все равно делать нефиг. С четвертого раза Микки зажигает сигарету и направляется вниз по улице то ли к остановке электрички, то ли мимо нее — он еще не решил. Он не завидует людям в прогретых автомобилях, как и тем, что прячутся от дождя в офисах, кафешках, да хоть под сомнительной защитой зонтов. Возможно, у него и промелькнула бы такая мысль, если бы не было так плевать. Дождь — это всего лишь дождь. Капли воды из туч и ничего более. В мире и так слишком много всего, о чем стоит волноваться. Микки делает последнюю затяжку и отшвыривает окурок в сторону. Он чувствует, как начинают промокать ботинки. «Блядский дождь никогда не кончится», - зло думает он и останавливается, чтобы зажечь очередную сигарету. Огонь зажигалки ненадолго согревает мокрые ладони. Сигарета уже зажжена, но Микки еще ненадолго оставляет язычок пламени гореть, пока зажигалка не начинает обжигать пальцы. Ему всегда нравился огонь. Но иногда огонь гаснет, и все, что остается — зыбкий пепел. [...Я просил у тебя прощения тысячи, миллионы раз. Я повторял извинения так долго, что слова теряли свой смысл. Я даже не пытался уверить себя в том, что это не было моей виной. Потому что это было...] Заходя в дом Галлагеров — ну да, у него есть ключ, — Микки сразу слышит смех со второго этажа. У двери стоят знакомые черные кеды Мэнди: с такими же черными шнурками, чуть обтрепанным задником и декоративными шипами по бокам. Микки оглядывается по сторонам в поисках зонта или теплой одежды, но ничего нет. Свою куртку Йен оставил у него дома, а значит, надо подниматься в комнату Галлагера. Судя по всему, там Лип и Мэнди вовсю веселятся, и, дай бог, только в прямом смысле. Микки еще раз прокручивает в голове мысль о том, что не надо было идти к Галлагерам. Это все лень: к ним, конечно, чуть ближе, но ведь вещей Йена и у него дома полно. Что, если задуматься, Микки слегка смущает. Глубоко, глубоко в душе, где никто не может заметить его пылающих ушей и розовеющих щек. Уже вступив на первую ступеньку (между тем смех плавно перетек в некое подобие стонов, заставляя Микки страдальчески морщиться), он замечает темный рукав байки, свисающий из корзины для грязного белья. Облегченно вздохнув (громкость стонов росла с геометрической прогрессией), Микки вытаскивает байку, быстро окидывает ее взглядом, принюхивается и выносит обнадеживающий вердикт: еще денек поносить можно. Хоть вещь и его, Милкович знает, что и Йену она придется в пору. Более того, рыжему она нравится и иногда он бегает в ней по утрам. Хотя в последнее время все реже и реже... И вряд ли все дело в байке. Или в беге. Или в утре. Все дело в Йене, но Микки решает отложить эти мысли на потом. На следующую пятницу, скажем. А лучше на следующий год. Следующую жизнь. Да, следующая жизнь подойдет. Микки натягивает на себя байку и надевает сверху чуть мокрую куртку: если байка промокнет — от нее будет не так уж много пользы. Он украдкой отмечает, что Мэнди наверху примолкла и выходит под усилившийся дождь. Он вовсе не завидует сестре. Или Липу. Или большинству пар Чикаго, которым не нужно переступать через страхи, принципы и выстраиваемые годами убеждения, чтобы попросту побыть собой хоть недолго, на один поцелуй, один искренний взгляд, одно нежное касание. [...Я не знаю, почему так вышло. Судьба ли это или всего лишь случай. Думаешь, я не думал об этом? Как же я мог думать о чем-то другом? Позже я понял, что это не имеет значения. На самом деле ничего уже не имело...] Микки слегка опаздывает. На минут десять, вряд ли больше. Йен не ждет его у входа, но Микки не придает этому значения. Микки прилагает все свои гребаные усилия, чтобы не придать этому значение. Возможно, Йен ушел домой без него, подумав, что Микки свалил. Или он все еще в клубе. Милкович достает слегка онемевшими пальцами пачку сигарет, договариваясь сам с собой: «только одна — и пойду проверю». Но сигарету он так и не достает. Йен сидит в конце темного переулка, опираясь на стену, обнимая колени и сложив голову на руки. На нем лишь тонкая футболка, и Микки шипит сквозь зубы: «Идиота кусок». И решительным шагом идет к парню. Вместо застрявшего в горле «Ты в порядке» с губ срывается злое: - Какого хуя? Йен поднимает голову и несколько раз моргает, фокусируя на Микки затуманенный взгляд. А тот корит себя последними словами за то, что позволил вышибале прогнать себя из бара: это те жирные пидоры снова накачали чем-то его Галлагера. - Суки. - Кто? - Йен вставать не спешит. - Я их урою. - Эй, эй, не надо никого... это, - Йен взмахивает рукой в воздухе в непонятном жесте и приподнимается с земли. Его щеки нездорово красные, и Микки протягивает руку к лицу рыжего, прежде чем думает об этом простом действии. - Что ты делаешь? - Ты что-нибудь принимал? - Аспирин, - растерянно отвечает Галлагер. - Голова болела, и Дэнни... Микки плевать на Дэнни, Бэнни, Лэнни и кого бы то ни было. - А больше ничего? - на всякий случай уточняет он. - Нет. Микки наконец убирает руку от пылающего лица Йена и со странной смесью облегчения и досады понимает, что в кои-то веки извращуги из клуба ни в чем не виноваты. А простуду он не может впечатать в стену, наобещать изощренных угроз и исполнить добрую половину из них. Как не может он поступить и с любой другой болезнью. И с одной очень даже конкретной. Сказать, что Микки это жутко бесит — ничего не сказать. - Так что со мной, доктор? - шутливым тоном спрашивает Йен. - Хронический дебилизм. Галлагер усмехается и послушно следует за своим парнем, когда тот хватает его за запястье и ведет к остановке. Дождь же тише шумит на фоне, медленно прекращаясь. В воздухе повисает запах озона. «Червяков», - отмахнулся бы Микки. Уже когда приезжает поезд, Милкович запоздало вспоминает о байке, наспех стягивает с себя сначала куртку, потом и ее, и заставляет Йена напялить на себя. - Но мне не холодно, - слабо упирается он. - А мне похер, - резюмирует Микки, буквально впихивая Галлагера в вагон. Он раздраженно закусывает губу и удивляется, как этот рыжий мудак вообще дожил до своих лет. Всю дорогу домой Йен вяло (Микки уверяет себя, что это из-за температуры) рассказывает про забавную сценку, которая произошла почти сразу, как Микки ушел. В клуб ворвалась бешеная женушка какого-то постоянного клиента — «ну, помнишь, тот, с бородкой и огромным носом» — и закатила такой скандал, что Роджеру пришлось... Господи, да всем насрать на и Роджера, и на безумную дамочку, и на бородатого урода! Но Микки слушает. Слушает, стараясь выловить некий смысл в ничего не значащим «бла-бла-бла». Он даже усмехается вслед за Йеном и вставляет какие-то комментарии. Он, конечно, мог бы коротко бросить беззлобное «заткнись уже» — и Йен бы даже не обиделся, но... Как там? Что имеем — не храним... - Все хорошо? - прерывается вдруг Йен на середине рассказа. - Мик? - А с хера ли должно быть плохо? - поднимает брови тот. - Ну да, - улыбается Галлагер и продолжает историю как ни в чем не бывало. Микки уже не слушает. Все ли хорошо? Сейчас — да. Но что будет завтра? Что будет через месяц? Не то чтобы Микки готов променять «лови момент» на «жили долго и счастливо», но ему попросту уже надоело сомневаться в их голливудском хэппи-энде. По приходу домой Йен отрубается мгновенно. Микки еще долго ходит туда-сюда по квартире, приканчивая еще полную утром пачку сигарет. Горький запах, кажется, навсегда въедается в пальцы, и в волосы, и в одежду. Микки открывает в спальне окно и понимает вдруг, что дождь кончился. Воздух свеж, небо лениво яснеет. Надолго ли? [...Бывало я разрешал себе на секунду допустить, что все еще может наладиться. Я даже вылезал ненадолго из зыбучего прошлого и пытался начать жить. Это, конечно же, было всего лишь иллюзией. Да и в любом случае я ненавидел такие дни. В надежном прошлом было спокойней, пусть и в тысячи раз больней...] Микки просыпается от странного предчувствия и ворочается без сна до самого рассвета. Йен здорово нагревает одеяло, всю комнату, да и вообще, похоже, изо всех сил старается стать главным фактором глобального потепления. Милкович самую малость завидует его крепкому сну. [...Я все думал: ты правда был счастлив?..] А иногда Микки завидует самому себе. Образца полугодичной давности. Когда он не боялся будить Йена по утрам. Просто Микки нравится смотреть на Йена утром. Он может лежать, притаившись, целую вечность и не рушить мгновение, чтобы утро никогда не заканчивалось. Чтобы это чувство не исчезало. По утрам, бывает, Микки хочется, чтобы Йен не просыпался. Он любит смотреть на него такого. Будто ненастоящего. На грани видения. И он думает, что многое бы отдал лишь бы это продлилось еще чуть-чуть. Йен проваляется в постели весь день, проспит все, что только можно проспать, всюду опоздает, если Микки не разбудит его утром. Но Микки всегда его будит. Да, Микки Милкович многому не завидует в этом мире: крепкой и дружной семье, тугому кошельку и роскошному дому, достойному восхищения таланту. Но, блять, как же ему хочется заполучить хоть каплю этой слепой и наивной веры Йена в их совместное светлое будущее. Микки касается плеча Галлагера и негромко говорит: «Йен. Просыпайся». Не дождавшись реакции — скорей, пока не передумал, — он толкает его сильнее: «Проснись и пой, блять». Йен недовольно бурчит и открывает глаза. Всегда как впервые. И Микки тут же отворачивается, пряча горькую ухмылку. За окном снова барабанит дождь.