Семь пороков Микки Милковича

Если Милкович решает напиться, то делает он это мастерски. Прямо-таки профессионально. Да если бы в Олимпийские Игры входила дисциплина «нажраться в говно», то Милковичи заняли бы весь пьедестал. Но, увы, единственная медаль, которая когда-либо бывала в доме Милковичей, была отжата у местного задрота-школьника, да и то за успехи в шахматном клубе. И даже не первое место. Такие мысли частенько приходят в голову по пьяни. Про медали, которых никогда не было. Которых никогда и не будет, к слову. Но эти мысли, они только до следующего глотка. Виски снова обжигает горло — и медали забыты. Теперь в голове ебаный Галлагер. А от него избавиться не так-то просто. Труднее, чем от всех хорьков, опоссумов и муравьев вместе взятых. Проклятый Галлагер проник в его мозг, словно паразит, присосался и уже не отпустит. И самое смешное в этом то, что слащавые поэтики называют это симбиозом. Какой нахуй симбиоз, если Микки задыхается, запекается в собственном соку? А главное... Главное — трижды «ха» — то, что Милковичу это нравится. Он тащится от этого, прочно подсел. И что же? Стокгольмский синдром или зависимость похуже героиновой? Ну кто, кто придумал возвышать это чувство?! Микки бы здорово с ним поржал. И с ним, и над ним, и над собой за компанию. Все. Приехали. Конечная. [...Я ненавидел каждую секунду без тебя. Трясло, как при ломке...] Микки непослушными пальцами вытаскивает из кармана телефон. Надо позвонить Йену. Надо позвонить. Надо позвонить. Надо. Надо. Надо... Только вот не хочется. После вчерашнего ничего уже не хочется. Ни звонков, ни Йена — только пить. Микки жадно присасывается к бутылке и хлебает виски большими глотками до тех пор, пока горлышко не выскальзывает из пальцев. Бутылка с грохотом падает под ноги и откатывается обиженно в угол, расплескав содержимое по одежде Милковича и полу. Комната наполняется резким запахом, и Микки хочется блевать. Но он же Милкович. Милковичи не блюют от выпивки, так же как дети не блюют от молока. Или они?... Похуй. [...Без тебя не то что не было веселья — без тебя не было ничего вообще. Давящая пустота. Тишина, от которой лопались барабанные перепонки. Мир без красок, серый-серый. Без тебя было плохо...] Микки отмахивается небрежно от собственных мыслей и заваливается на спину. Потолок кружится, кружится, кружится, и по лицу Милковича расползается кривая улыбка, грозящая вот-вот разойтись истерическим смехом. А все почему? Потому что Галлагер — ебаный ублюдок. [...Позже я корил себя за каждый день, проведенный без тебя, каждый час и каждую минуту. Они складывались в недели и месяца, которых нам катастрофически не хватило...] Ему, видите ли, будет лучше одному. Он, видите ли, не достоин Микки. Он, видите ли, только портит Милковичу жизнь. Да пошел он нахуй! - Я, видишь ли, люблю тебя, засранец! Микки выкрикивает это в потолок и начинает ржать. Громко, безудержно, ненормально. - Я, блять, люблю тебя, - тихо повторяет он и закрывает глаза. [...Мир ломался у меня на глазах. Мир ломался прямо передо мной, а я не замечал этого в упор. Я думал, что это временная неисправность. Но мир разрушался, терял детали, словно старинный замок, химическая реакция, ускоренное время. Мир ломался, а я не замечал. Ты ломался, а я...] Микки пытается подняться, но взбунтовавшаяся комната крутится и валит его обратно. Завтра. Завтра он всё решит. Завтра он вернет Йена.