Семь пороков Микки Милковича

Хочется проорать не-победный вопль, разогнаться и разъебаться к хуям о ближайшую стену. Разбить стекло окна, витрины — да без разницы — и методично вдалбливать осколки в землю да под кожу. Хочется нахер убиться, но только не врезать Йену. Нееет, куда уж там. Куда уж там, блять! Потому что.... Потому что как же заебало, как же заебало-то!.. [...Я не верил, что ты сделал это. Не верил, что так поступил со мной. Ведь ты не мог, только не ты...] Микки стреляет в стену и бьет бутылки. Микки размахивается и зашвыривает монтировку на самую верхушку горы из хлама. Микки не злится. Микки, блять, совсем не злится! - Какого хуя, Галлагер?! - спрашивает у камня под ногами, прежде чем отфутболить его за чей-то забор. Какого хуя никто не знает, где ты шляешься уже второй день?! Какого хуя ты не берешь свой блядский телефон?! Зачем он тебе вообще, если постоянно это «абонент недоступен» и голосовая почта вместо голоса, от которого мурашки по коже и теплые ящерицы под ней? Весь гребаный террариум просыпается внутри от одного твоего «хэй», тогда какого... Какого хуя, Галлагер?! [...Я хотел отключить чувства. Хотел забыть тебя и не мог. Хотел, чтобы ты никогда-никогда не появлялся в моей жизни, не менял так все кардинально, не показывал всего того, что без тебя бы увидеть ни за что бы не удалось...] Микки раскрывает и закрывает перочинный нож, раскрывает и закрывает, раскрывает и... распарывает к хренам матрас, потому что рыжий ублюдок не имеет права! Микки сваливает из дома снова и снова, по запутанным маршрутам, как в детской игре про лабиринт, обходя район. С него хватит. С него хватит Галлагера, хватит Сауз Сайда, хватит воспоминаний, лезущих изо всех щелей. [...Если бы я только мог на секунду перестать быть собой. Перестать быть кем-либо вообще. Перестать быть и забыться...] Чуть больше суток назад Микки понял, что куда легче, когда вместо вполне такой физической боли под ребрами и ключицами, воспоминания приносят темные пятна перед глазами и кипящую в черепе кровь. Злиться удобней. И Микки злится. Волнуется тоже, но по большей части злится. Строит многоэтажки матов и планы расправы, как только Галлагер объявится. Вот уж он его выебет! И всю эту чушь из его головы тоже. И про расставание, и про «так будет лучше», и про сваливание хуй знает куда. Ищи-свищи его теперь. Только Микки не будет искать. Микки ему не сучка. [...Это вообще нормально, когда один человек становится целым миром? Когда без него даже дышать больно?..] У Микки перед глазами яркая картинка с разбитым...чем угодно, с костяшками в крови, с зубами, стиснутыми до скрежета. Картинка, которую до смерти хочется воплотить в жизнь, только мышцы, каменные и больные, становятся ватными и пульсирующими. Только воздух тяжелый и сухой, жаркий. Только пьяных криков с крыши никто не слышит, как не слышит выстрелов в пустоту. Потому что глушитель. Потому что закусанные в кровь губы. Потому что ебаный во все дыры Галлагер не возвращается. Третий день и четвертый. И пятый не вернется — Микки знает. И пиздец этот уже не заштопать, нет. Распорото все к хуям, теперь только выбросить, и то не вариант. Потому что - хоть ты на тряпки пускай — а запах родной не выветрится. Остается только дышать, дышать, дышать и не надышаться. Никогда не надышаться уже. Микки чувствует себя героиней романа для тринадцатилетних пезд, рвущей волосы из-за всяких пустяков на любовном фронте. Только это не пустяки нихуя. Это Йен. Его Йен, черт возьми. И он шляется где-то и не отвечает на телефон. И у Микки разрывается мозг, сердце и скоро разорвется печень и прочие органы. Микки так больше не может, но кому какое дело.